Представляем вашему вниманию статью Константина Сомова,
опубликованную в «Алтайской правде» «Ну… за свободу!», в которой автор утверждает, что «введенный в 1914-м царским
Правительством России сухой закон не отменили ни Керенский, ни Ленин, ни Колчак. А пить свободные люди меньше не стали».
18 июля 1914 года в связи с начавшейся войной царское правительство ввело запрет на продажу алкоголя на время мобилизации, который затем был продлен до окончания войны. Власти города Барнаула, как и подобает исполнительным чиновникам, распоряжение правительства выполнили в точности. В результате в том же июле скопившиеся в городе толпы забритых в армию крестьян (а их по причине плохой организации мобилизации скопилось в Барнауле от 10 до 20 тысяч) устроили настоящий «пьяный бунт», поскольку прихваченное из дома спиртное закончилось, а купить новое было негде.
Были разгромлены торговые ряды и публичный дом, множество мелких магазинов. Утром 23 июля ополченцы пошли на штурм винного склада, который не смогла отстоять даже воинская команда. Пыталась остановить беспорядки и полиция, но оказалась бессильной. Особенно ревностно исполнявших свой долг полицейских мобилизованные избивали и раздевали. Добравшись до бесплатной водки и спирта, люди пили в подворотнях, на тротуарах и просто на улицах (отдельные малопьющие да трезвомыслящие селяне в это время жгли конторы маслодельных кооперативов, дольщиками которых являлись, и, уничтожая их документацию, разом «списывали» себе все долги). Отрезвил же новобранцев один лишь слух о том, что в Барнаул из Новониколаевска должны прибыть казаки, и уже 24 июля они как ни в чем не бывало выстроились в очередь у воинского присутствия. Новобранцы поехали на войну, где достать спиртное частенько является большой проблемой, однако проблемы этой вовсе не наблюдалось у тех, кто продолжал заниматься мирной жизнью. Впрочем, в первые годы мировой войны в городе и на селе действительно пили сравнительно немного и гнали родимую самосидку в количествах ограниченных. Потому уже с 1914 года (вспомним наш 1988-й. — Авт.) стали появляться тревожные сообщения о летальных исходах в результате употребления населением древесного спирта, политуры, лака, одеколона и т.д.
Но уже в 1916-м потянуло запахом нарождающегося революционного пожара, пахнуло воздухом свободы, и закурился по алтайским деревням сивушный самогонный дымок. Особенно густым он стал году в 1918-м, который в Алтайской губернии был четко разделен на две половины — в первую правили красные, во вторую — белые. Этот год, как и последующий 1919-й, стал, пожалуй, самым «веселым» временем.
ХЛЕБ НА ОТРАВУ
«Сразу по закрытии монополек пьянство в деревне как будто прекратилось или, по крайней мере, сократилось до самых малых размеров. Редко можно было в начале войны в деревне встретить пьяного на улице, особенно в рабочее время. Но как резко изменилась картина! Пьянствуют, что называется, вовсю — пьют старые и малые, уничтожая сотни тысяч пудов хлеба, перегоняя его на отраву в то время, когда в других местностях России люди умирают от голода. Особенно в этом отношении переходят всякие границы в разгуле пьянства народные съезжие праздники, как престольный, ярмарки и другие, когда нередко напиваются не только взрослые мужчины и женщины, но даже дети», — с горечью и болью пишет о тех днях их современник.
21 января 1918 года в Поспелихе прошло сельское народное собрание, где было зачитано воззвание от Змеиногорского уездного комиссара о прекращении курения самосидки. Масштаб этого курения автор статьи в газете «Алтайский крестьянин» обозначает так: «С осени река течет более, чем нынешний Алей», — и резюмирует: «21 января затронутый вопрос не был заглушен». Народное собрание в Поспелихе превратилось в настоящий бедлам.
— Председатель народного собрания не желал, чтобы заведенная у него закваска пропала бесполезно, — сообщает корреспондент «Алтайского крестьянина». — К тому же тут же присутствовал старший сельский милиционер — первый специалист по выработке самосидки и ее крупный производитель.
Когда коснулись этого вопроса, сразу поднялся шум, гам, в котором невозможно было расслышать, кто кричит: «У меня не докончена свадьба», другой кричит: «У меня заведенная закваска, что я виноват, что ли, что я не успел выгнать?» Приступили к голосованию поднятием pyк, но самогонщики прибегли к нахальству. Желающие прекратить выгонку подняли руки, а также подняли и нежелающие, но последние, подняв руки, кричали из всей силы: «Гнать, гнать!» — и тем самым не дали сделать подсчет рук. Иные говорили, что самогонщикам вовсе не следует продавать хлеба. Но большинство находили, что без самогонки не обойтись, много-де свадеб да и вообще, мол, тогда и горе забудешь, когда выпьешь.
«ВСЕ НАСЕЛЕНИЕ В СОСТОЯНИИ ОПЬЯНЕНИЯ»
Подобного образа мыслей придерживались тогда очень многие, как красные, так и белые, и колчаковские милиционеры второй половины 1918-го ни в чем не уступали здесь «старшему сельскому милиционеру» первой советской власти на Алтае. 4 января 1919-го управляющий Алтайской губернией Строльман выпускает в связи с произволом милиции специальный циркуляр, в котором, в частности, пишет: «К глубокому прискорбию, милиция оказывается далеко не всегда и не везде на высоте своего положения. Со многих мест поступают известия о чинимых милицией произволах и незаконных насилиях: в виде порки, незаконных поборов, арестов за неплатежи этих поборов, пьянстве, словом, поведении милиции, ничем не отличающемся от поведения большевистских агентов…» Примерно в то же время господин Строльман получает письмо Барнаульской уездной управы о беспорядках в селе Жуланиха, где говорится о том, что «состав Мариинской волостной земской управы совершенно не соответствует своему назначению, большинство членов вол. управы вместе с секретарем предается пьянству, дела вол. управы находятся в хаотическом беспорядке…» Когда в декабре 1918-го Жуланиху посетил техник дорожно-строительного отдела уездной управы Михаил Довбар, он «нашел почти все население в состоянии опьянения».
ДЕЛА «ТАЙНЫХ ВИНОКУРОВ»
И большевики, и, временно сменившие их, белогвардейцы пытались бороться с зеленым змием с помощью уставов и декретов, окружных судов и революционных трибуналов. Так, 13 мая 1918 г. ВЦИК принял декрет «О предоставлении народному комиссару продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими». Декрет предусматривал уголовную ответственность за самогоноварение до 10 лет тюрьмы с конфискацией имущества.
В том же мае в Славгородский революционный трибунал, к примеру, поступило 11 дел. По обвинениям в спекуляции — 3, контрреволюции — 2, в торговле и хранении самогона — 3, в пьянстве и хулиганстве — 3. На этом этапе самогонка явно «обгоняла» контрреволюцию.
Какому наказанию подверглись самогонщики и хулиганы и подверглись ли вообще, осталось неизвестным, поскольку очень скоро ревтрибуналы в Алтайской губернии свою деятельность прекратили. Но и у сменивших их на полтора года окружных судов «самогонных» дел более чем хватало.
Так, 10, 17 и 31 июля 1919 года в Барнаульском окружном суде слушали 38 дел, возбужденных по ст. 1068 устава об акцизных сборах, то бишь о «тайных винокурах». «Судебная практика показывает, что не менее этого числа будет разбираться таких же дел и в августе, и в сентябре, — писал в то время корреспондент газеты „Алтайская мысль“ Г.Домбровский. — Самогонку выкуривают, как видно из дел, преимущественно женщины, по крайней мере, об этом говорит этот список. Поистине, „веселие Руси есть питие“. Но это веселие и „кое-что покрепче“ требуют уничтожения в самом их корне. Эпидемия самогонки не менее страшна эпидемии заразных болезней и борьбу с ней необходимо вести в самом широком масштабе всеми средствами, допускаемыми законом». Впрочем, о том, какому наказанию подверглись в этот раз «тайные винокуры», также осталось неизвестно, да и каким бы оно ни оказалось, существенного влияния на общую «самогонную» обстановку в губернии не произвело.
«МАЛОВАЖНЫЕ» ПРОСТУПКИ
Самогоноварение и пьянство были присущи и вооруженным приверженцам обоих направлений — как белого, так и красного, и в партизанских отрадах к самосидке относились так же уважительно, как и в среде белых и милиционеров. Командование партизанских формирований боролось с этим злом с разной степенью активности, и особенную твердость и принципиальность проявили здесь большевики.
Один из них, учитель по профессии, бывший прапорщик Федор Архипов летом 1919-го был начальником штаба в армии Мамонтова и пытался добиться, чтобы командиры партизанских дивизий и полков хотя бы не приходили в штаб, будучи смертельно пьяными. Видимо, ими была издана в сентябре 1919 года инструкция главного штаба партизанской Красной армии Алтайской губернии о мерах наказания за совершение преступлений в виде пьянства, грабежей и изнасилований. В качестве наказания инструкция предусматривала отстранение от командования, исключение из армии и клеймение тушью на лице слова «мародер». Делегаты краевого съезда Советов рабочих и крестьянских депутатов, прошедшего 8 декабря 1919 года в селе Жуланиха, оказались, пожалуй, снисходительнее учителя Архипова. Пункт первый принятого им положения о судах охватывал «дела маловажные», как то: о скорбление на словах и действием, пьянство, драка, дебоширство, мародерство, картежные игры, винокурение и другие проступки. При этом указывалось, что они подлежат разбору местного революционного суда и наказание за проступки должно быть: а) назначение на общественные работы; б) выговоры; в) лишение голоса в своем обществе на известное время и как самое суровое — г) заключение в каталажную камеру на хлеб и воду в зависимости от содеянного проступка. Впрочем, ни суровые, ни менее суровые кары многочисленных поклонников Бахуса особенно не пугали. Вскоре после издания грозной инструкции Архипов избил плетью одного из пьяных командиров, пришедших к нему в штаб, после чего рьяный учитель был незамедлительно изгнан не только с высокого поста начштаба, но и вообще из армии Мамонтова.
Несколько позже, а именно 15 декабря 1919-го, от радовавшихся взятию Барнаула партизан едва серьезно не пострадал и сам главком. После того как Ефим Мефодьевич согласился выдать сотоварищам два ведра красного вина из трофейных пяти бочек, красные «герои» потребовали еще. Главком отказал, после чего возникла такая буча, что Мамонтову пришлось защищать собственную жизнь, застрелив при этом одного из своих бойцов. После этого эскадрон партизанской конницы стал требовать главкома на расправу, и не помог бы Ефиму Мефодьевичу и его верный наган, да спасли срочно вызванные на подмогу командиры регулярной Красной армии.
Партизанам степным не уступали и жители предгорий. Очевидец возвращения в родную Тележиху в декабре 1919-го бойцов Горно-Алтайской партизанской дивизии Василий Швецов в своей книге «Горькая новь» описывает это событие так. «По селу тянулся сизый дымок, пахло какой-то кислятиной. Почти в каждой хате стояли большие деревянные кадки, накрытые всяким тряпьем. В них пенилась и воняла заквашенная брага. Самогонные аппараты у многих работали днем и ночью. Их хозяева брали за эксплуатацию и деньгами, и натурой, брали и зерном, и яйцами, и холстом. Упревшую брагу везли на запряженных санях, тащили на санках или в ведрах на коромыслах. Обратно домой везли и несли уже готовую продукцию, сортированную на первак, средней и слабой крепости. Из маленьких отдушин, из узеньких щелей окошечек, из приоткрытых дверей полз серый дымок — верный указатель, что тут гонят самогон. В замазанных тестом ведерных чугунах нагревалась почти до кипения брага, выделялись пары, которые через обыкновенный ружейный ствол струйкой стекали в подставленную посудину. Ствол постоянно обкладывали снегом, а лучше льдом. Испачканные сажей, со слезящимися от едкого дыма глазами, бедные хозяйки претерпевают все эти трудности, чтобы достойно встретить своего вояку. Поздравить его с приездом и угостить, хотя нередко наугощавшийся до поросячьего визга муж устраивал трепку своей жене. За что? А порой ни за что, так, авансом, на всякий случай. Тропинки из хаты до бани залиты расплесканной брагой. Пробовали продукцию своего изготовления и сами хозяйки. Да и как не попробовать, надо ведь знать, что будешь подавать мужу и гостям.
Вслед за размашистым многодневным гуляньем наступило похмелье, в котором головная боль отягощалась сознанием того, что вернувшаяся советская власть, похоже, оказалась не прежней доброй и всепозволяющей «мамой», а весьма требовательной и жестокой «теткой».
ДО ПОСЛЕДНЕГО АППАРАТА
1 июля 1920 года Алтайский губернский ревком издал направленный в уездные исполкомы приказ N 125, в котором говорилось: «В губернии продолжает находиться по деревням большое число бывших партизан, которые дезертировали из военных частей, иногда с оружием. В местах скопления дезертиров, несмотря ни на какие запреты, царит беспробудное пьянство; всем, кто пытается водворить порядок, грозят вооруженной расправой; никакие распоряжения советской власти не выполняются. Среди пьяной массы шныряют контрреволюционеры-агенты (Колчака) и создают враждебное советской власти настроение. Кулацкие выступления зимой и теперешние авантюры Новоселова, Плотникова, Чайникова черпали свои силы в дезертирстве и самогонке. Исполком обязан использовать весь партийный и советский аппарат, чтобы быть немедленно осведомленным о скоплении дезертиров и самогонщине в каком-либо районе и все агитационные и, если нужно, вооруженные силы для искоренения этого, пока в районе не останется ни одного дезертира, ни одной спрятанной винтовки, ни одного самогонного аппарата. За попустительство и недостаточную энергию отвечают лично президиумы уездисполкомов». Однако, несмотря на столь строгие приказы, борьба с самогоноварением и пьянством была делом непростым и встречала на своем пути значительные препоны. 19 июля 1920 года политотдел 26-й дивизии доносил в губревком о настроениях населения и выполнении им распоряжений на местах.
В д. Малая Повалиха настроение населения плохое, курение самогонки процветает. Совет работает плохо. Комячейка по малочисленности, распущенности уничтожить пьянство не может. В д. Кунгурово (50 верст севернее Барнаула) настроение населения плохое, разверстка выполняется слабо, курение самогонки не прекращается. Советом не принимается никаких мер воздействия. В Ветохино (50 верст северо-восточнее Барнаула) процветает сильное пьянство, имелись паровые заводы для курения самогонки, которые вместе с самогонкой уничтожили. Настроение населения скверное. Находясь в скверном настроении, население (чаще в лице его женской половины) не жаловало активных борцов с самогоноварением, в роли которых зачастую приходилось выступать все тем же милиционерам. В. Швецов рассказывает об одном из них по фамилии Кривошеин.
«Ростом он был под два метра, форму ему шили только по мерке, обувь носил пятьдесят восьмого размера. Сам был поджарым и сухим. Дали ему наган, двадцать патронов, полутораметровую старинную шпагу с колесиком в конце ножен и назначили на участок с селами Тополиное, Елиново, Тележиха и Большая Речка. Он был честен и исполнителен, нарушителям закона или местного спокойствия пощады не давал. Тогда еще велась борьба с самогоноварением. На этом поприще у него были жестокие битвы с бабами. Как-то, прихватив понятого, он поймал слепую бабу, вдову Повиляеву, за изготовлением самогона. Продукцию конфисковал, но с большим трудом: она вцепилась в него, укусила за живот и облила брагой, в таком виде он и явился в сельревком». Искоренить самогоноварение и пьянство полностью советской власти, естественно, не удалось. Ни тогда, в 20-е, ни во все последующие годы ее существования. После выпуска разнообразных декретов и приказов о борьбе с этим злом в 1925-м сухой закон отменил и… Все вернулось на круги своя.
ГЛАВНОЕ РАЗЛИЧИЕ
В дневнике военного министра адмирала Колчака барона Будберга его запись, датированная 9 августа 1919 года, гласит: «Вчера состоялась публичная лекция полковника Котомина, бежавшего из Красной армии; присутствующие не поняли горечи лектора, указавшего на то, что в комиссарской армии много больше порядка и дисциплины, чем у нас, и произвели грандиозный скандал с попыткой избить лектора, одного из идейнейших работников нашего национального центpa; особенно обиделись, когда К. отметил, что в Красной армии пьяный офицер невозможен, ибо его сейчас же застрелит любой комиссар или коммунист; у нас же в Павловске идет такое пьянство, что совестно за русскую армию». Тем не менее обвинять всю армию Колчака в повальном пьянстве было бы неверным, и это подтверждается наличием в ней таких частей, как дивизия атамана Анненкова, в которой не только пьянство, но даже матерная брань были строжайше запрещены, и нарушившие этот запрет незамедлительно подвергались либо денежным штрафам, либо куда более жестким наказаниям. Столь высокая дисциплинированность не помешала однако анненковским бандитам-трезвенникам ограбить при подавлении Славгородского восстания в сентябре 19 18-го тысячи алтайских крестьян, убив при этом более 1 700 человек.
Через два года, летом двадцатого, вновь восставших селян расстреливали и рубили шашками уже трезвенники-красноармейцы. В политической сводке 226-го полка за 19 июля 1920 года сообщается о занятии 5 деревень, при котором повстанцы потеряли более 1 600 человек (даже цифра схожа со славгородской! — Авт.). Далее пишется: «Остались жалкие остатки, которые на днях будут ликвидированы… Настроение красноармейцев воинственное. Пьянства нет». Бывало, однако, в Красной армии и по-другому. В воспоминаниях сподвижников партизанского вожака Причумышья Григория Рогова можно узнать о том, что не все командиры встреченных ими в декабре 1919-го красноармейских частей отличались трезвостью и пуританством. Командир 312-го полка Красной армии Болонкин пил и изнасиловал девушку, комиссар полка Тетерин тоже пил, устроив при этом скандал в общественном месте. Однако все это частности. Главное же различие в действиях красных и белых обозначил, пожалуй, генерал Деникин, сказав в июле 1925 года в речи памяти генерала С. Маркова:
— Ни одно из правительств (антибольшевистских. — Ред.)… не сумело создать гибкий и сильный аппарат, могущий стремительно и быстро настигать, принуждать, действовать и заставлять других действовать. Большевики тоже не захватили народной души, тоже не стали национальным явлением, но бесконечно опережали нас в темпе своих действий, в энергии, подвижности и способности принуждать. Мы с нашими старыми приемами, старой психологией, старыми пороками военной и гражданской бюрократии, с петровской табелью о рангах не поспевали за ними…
Борьба с самогоноварением и повальным пьянством была частью борьбы с анархией и вседозволенностью, одним из боев в общем сражении за власть в стране. И в этом бою большевики тоже оказались сильнее.
18 июля 1914 года в связи с начавшейся войной царское правительство ввело запрет на продажу алкоголя на время мобилизации, который затем был продлен до окончания войны. Власти города Барнаула, как и подобает исполнительным чиновникам, распоряжение правительства выполнили в точности. В результате в том же июле скопившиеся в городе толпы забритых в армию крестьян (а их по причине плохой организации мобилизации скопилось в Барнауле от 10 до 20 тысяч) устроили настоящий «пьяный бунт», поскольку прихваченное из дома спиртное закончилось, а купить новое было негде.
Были разгромлены торговые ряды и публичный дом, множество мелких магазинов. Утром 23 июля ополченцы пошли на штурм винного склада, который не смогла отстоять даже воинская команда. Пыталась остановить беспорядки и полиция, но оказалась бессильной. Особенно ревностно исполнявших свой долг полицейских мобилизованные избивали и раздевали. Добравшись до бесплатной водки и спирта, люди пили в подворотнях, на тротуарах и просто на улицах (отдельные малопьющие да трезвомыслящие селяне в это время жгли конторы маслодельных кооперативов, дольщиками которых являлись, и, уничтожая их документацию, разом «списывали» себе все долги). Отрезвил же новобранцев один лишь слух о том, что в Барнаул из Новониколаевска должны прибыть казаки, и уже 24 июля они как ни в чем не бывало выстроились в очередь у воинского присутствия. Новобранцы поехали на войну, где достать спиртное частенько является большой проблемой, однако проблемы этой вовсе не наблюдалось у тех, кто продолжал заниматься мирной жизнью. Впрочем, в первые годы мировой войны в городе и на селе действительно пили сравнительно немного и гнали родимую самосидку в количествах ограниченных. Потому уже с 1914 года (вспомним наш 1988-й. — Авт.) стали появляться тревожные сообщения о летальных исходах в результате употребления населением древесного спирта, политуры, лака, одеколона и т.д.
Но уже в 1916-м потянуло запахом нарождающегося революционного пожара, пахнуло воздухом свободы, и закурился по алтайским деревням сивушный самогонный дымок. Особенно густым он стал году в 1918-м, который в Алтайской губернии был четко разделен на две половины — в первую правили красные, во вторую — белые. Этот год, как и последующий 1919-й, стал, пожалуй, самым «веселым» временем.
ХЛЕБ НА ОТРАВУ
«Сразу по закрытии монополек пьянство в деревне как будто прекратилось или, по крайней мере, сократилось до самых малых размеров. Редко можно было в начале войны в деревне встретить пьяного на улице, особенно в рабочее время. Но как резко изменилась картина! Пьянствуют, что называется, вовсю — пьют старые и малые, уничтожая сотни тысяч пудов хлеба, перегоняя его на отраву в то время, когда в других местностях России люди умирают от голода. Особенно в этом отношении переходят всякие границы в разгуле пьянства народные съезжие праздники, как престольный, ярмарки и другие, когда нередко напиваются не только взрослые мужчины и женщины, но даже дети», — с горечью и болью пишет о тех днях их современник.
21 января 1918 года в Поспелихе прошло сельское народное собрание, где было зачитано воззвание от Змеиногорского уездного комиссара о прекращении курения самосидки. Масштаб этого курения автор статьи в газете «Алтайский крестьянин» обозначает так: «С осени река течет более, чем нынешний Алей», — и резюмирует: «21 января затронутый вопрос не был заглушен». Народное собрание в Поспелихе превратилось в настоящий бедлам.
— Председатель народного собрания не желал, чтобы заведенная у него закваска пропала бесполезно, — сообщает корреспондент «Алтайского крестьянина». — К тому же тут же присутствовал старший сельский милиционер — первый специалист по выработке самосидки и ее крупный производитель.
Когда коснулись этого вопроса, сразу поднялся шум, гам, в котором невозможно было расслышать, кто кричит: «У меня не докончена свадьба», другой кричит: «У меня заведенная закваска, что я виноват, что ли, что я не успел выгнать?» Приступили к голосованию поднятием pyк, но самогонщики прибегли к нахальству. Желающие прекратить выгонку подняли руки, а также подняли и нежелающие, но последние, подняв руки, кричали из всей силы: «Гнать, гнать!» — и тем самым не дали сделать подсчет рук. Иные говорили, что самогонщикам вовсе не следует продавать хлеба. Но большинство находили, что без самогонки не обойтись, много-де свадеб да и вообще, мол, тогда и горе забудешь, когда выпьешь.
«ВСЕ НАСЕЛЕНИЕ В СОСТОЯНИИ ОПЬЯНЕНИЯ»
Подобного образа мыслей придерживались тогда очень многие, как красные, так и белые, и колчаковские милиционеры второй половины 1918-го ни в чем не уступали здесь «старшему сельскому милиционеру» первой советской власти на Алтае. 4 января 1919-го управляющий Алтайской губернией Строльман выпускает в связи с произволом милиции специальный циркуляр, в котором, в частности, пишет: «К глубокому прискорбию, милиция оказывается далеко не всегда и не везде на высоте своего положения. Со многих мест поступают известия о чинимых милицией произволах и незаконных насилиях: в виде порки, незаконных поборов, арестов за неплатежи этих поборов, пьянстве, словом, поведении милиции, ничем не отличающемся от поведения большевистских агентов…» Примерно в то же время господин Строльман получает письмо Барнаульской уездной управы о беспорядках в селе Жуланиха, где говорится о том, что «состав Мариинской волостной земской управы совершенно не соответствует своему назначению, большинство членов вол. управы вместе с секретарем предается пьянству, дела вол. управы находятся в хаотическом беспорядке…» Когда в декабре 1918-го Жуланиху посетил техник дорожно-строительного отдела уездной управы Михаил Довбар, он «нашел почти все население в состоянии опьянения».
ДЕЛА «ТАЙНЫХ ВИНОКУРОВ»
И большевики, и, временно сменившие их, белогвардейцы пытались бороться с зеленым змием с помощью уставов и декретов, окружных судов и революционных трибуналов. Так, 13 мая 1918 г. ВЦИК принял декрет «О предоставлении народному комиссару продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими». Декрет предусматривал уголовную ответственность за самогоноварение до 10 лет тюрьмы с конфискацией имущества.
В том же мае в Славгородский революционный трибунал, к примеру, поступило 11 дел. По обвинениям в спекуляции — 3, контрреволюции — 2, в торговле и хранении самогона — 3, в пьянстве и хулиганстве — 3. На этом этапе самогонка явно «обгоняла» контрреволюцию.
Какому наказанию подверглись самогонщики и хулиганы и подверглись ли вообще, осталось неизвестным, поскольку очень скоро ревтрибуналы в Алтайской губернии свою деятельность прекратили. Но и у сменивших их на полтора года окружных судов «самогонных» дел более чем хватало.
Так, 10, 17 и 31 июля 1919 года в Барнаульском окружном суде слушали 38 дел, возбужденных по ст. 1068 устава об акцизных сборах, то бишь о «тайных винокурах». «Судебная практика показывает, что не менее этого числа будет разбираться таких же дел и в августе, и в сентябре, — писал в то время корреспондент газеты „Алтайская мысль“ Г.Домбровский. — Самогонку выкуривают, как видно из дел, преимущественно женщины, по крайней мере, об этом говорит этот список. Поистине, „веселие Руси есть питие“. Но это веселие и „кое-что покрепче“ требуют уничтожения в самом их корне. Эпидемия самогонки не менее страшна эпидемии заразных болезней и борьбу с ней необходимо вести в самом широком масштабе всеми средствами, допускаемыми законом». Впрочем, о том, какому наказанию подверглись в этот раз «тайные винокуры», также осталось неизвестно, да и каким бы оно ни оказалось, существенного влияния на общую «самогонную» обстановку в губернии не произвело.
«МАЛОВАЖНЫЕ» ПРОСТУПКИ
Самогоноварение и пьянство были присущи и вооруженным приверженцам обоих направлений — как белого, так и красного, и в партизанских отрадах к самосидке относились так же уважительно, как и в среде белых и милиционеров. Командование партизанских формирований боролось с этим злом с разной степенью активности, и особенную твердость и принципиальность проявили здесь большевики.
Один из них, учитель по профессии, бывший прапорщик Федор Архипов летом 1919-го был начальником штаба в армии Мамонтова и пытался добиться, чтобы командиры партизанских дивизий и полков хотя бы не приходили в штаб, будучи смертельно пьяными. Видимо, ими была издана в сентябре 1919 года инструкция главного штаба партизанской Красной армии Алтайской губернии о мерах наказания за совершение преступлений в виде пьянства, грабежей и изнасилований. В качестве наказания инструкция предусматривала отстранение от командования, исключение из армии и клеймение тушью на лице слова «мародер». Делегаты краевого съезда Советов рабочих и крестьянских депутатов, прошедшего 8 декабря 1919 года в селе Жуланиха, оказались, пожалуй, снисходительнее учителя Архипова. Пункт первый принятого им положения о судах охватывал «дела маловажные», как то: о скорбление на словах и действием, пьянство, драка, дебоширство, мародерство, картежные игры, винокурение и другие проступки. При этом указывалось, что они подлежат разбору местного революционного суда и наказание за проступки должно быть: а) назначение на общественные работы; б) выговоры; в) лишение голоса в своем обществе на известное время и как самое суровое — г) заключение в каталажную камеру на хлеб и воду в зависимости от содеянного проступка. Впрочем, ни суровые, ни менее суровые кары многочисленных поклонников Бахуса особенно не пугали. Вскоре после издания грозной инструкции Архипов избил плетью одного из пьяных командиров, пришедших к нему в штаб, после чего рьяный учитель был незамедлительно изгнан не только с высокого поста начштаба, но и вообще из армии Мамонтова.
Несколько позже, а именно 15 декабря 1919-го, от радовавшихся взятию Барнаула партизан едва серьезно не пострадал и сам главком. После того как Ефим Мефодьевич согласился выдать сотоварищам два ведра красного вина из трофейных пяти бочек, красные «герои» потребовали еще. Главком отказал, после чего возникла такая буча, что Мамонтову пришлось защищать собственную жизнь, застрелив при этом одного из своих бойцов. После этого эскадрон партизанской конницы стал требовать главкома на расправу, и не помог бы Ефиму Мефодьевичу и его верный наган, да спасли срочно вызванные на подмогу командиры регулярной Красной армии.
Партизанам степным не уступали и жители предгорий. Очевидец возвращения в родную Тележиху в декабре 1919-го бойцов Горно-Алтайской партизанской дивизии Василий Швецов в своей книге «Горькая новь» описывает это событие так. «По селу тянулся сизый дымок, пахло какой-то кислятиной. Почти в каждой хате стояли большие деревянные кадки, накрытые всяким тряпьем. В них пенилась и воняла заквашенная брага. Самогонные аппараты у многих работали днем и ночью. Их хозяева брали за эксплуатацию и деньгами, и натурой, брали и зерном, и яйцами, и холстом. Упревшую брагу везли на запряженных санях, тащили на санках или в ведрах на коромыслах. Обратно домой везли и несли уже готовую продукцию, сортированную на первак, средней и слабой крепости. Из маленьких отдушин, из узеньких щелей окошечек, из приоткрытых дверей полз серый дымок — верный указатель, что тут гонят самогон. В замазанных тестом ведерных чугунах нагревалась почти до кипения брага, выделялись пары, которые через обыкновенный ружейный ствол струйкой стекали в подставленную посудину. Ствол постоянно обкладывали снегом, а лучше льдом. Испачканные сажей, со слезящимися от едкого дыма глазами, бедные хозяйки претерпевают все эти трудности, чтобы достойно встретить своего вояку. Поздравить его с приездом и угостить, хотя нередко наугощавшийся до поросячьего визга муж устраивал трепку своей жене. За что? А порой ни за что, так, авансом, на всякий случай. Тропинки из хаты до бани залиты расплесканной брагой. Пробовали продукцию своего изготовления и сами хозяйки. Да и как не попробовать, надо ведь знать, что будешь подавать мужу и гостям.
Вслед за размашистым многодневным гуляньем наступило похмелье, в котором головная боль отягощалась сознанием того, что вернувшаяся советская власть, похоже, оказалась не прежней доброй и всепозволяющей «мамой», а весьма требовательной и жестокой «теткой».
ДО ПОСЛЕДНЕГО АППАРАТА
1 июля 1920 года Алтайский губернский ревком издал направленный в уездные исполкомы приказ N 125, в котором говорилось: «В губернии продолжает находиться по деревням большое число бывших партизан, которые дезертировали из военных частей, иногда с оружием. В местах скопления дезертиров, несмотря ни на какие запреты, царит беспробудное пьянство; всем, кто пытается водворить порядок, грозят вооруженной расправой; никакие распоряжения советской власти не выполняются. Среди пьяной массы шныряют контрреволюционеры-агенты (Колчака) и создают враждебное советской власти настроение. Кулацкие выступления зимой и теперешние авантюры Новоселова, Плотникова, Чайникова черпали свои силы в дезертирстве и самогонке. Исполком обязан использовать весь партийный и советский аппарат, чтобы быть немедленно осведомленным о скоплении дезертиров и самогонщине в каком-либо районе и все агитационные и, если нужно, вооруженные силы для искоренения этого, пока в районе не останется ни одного дезертира, ни одной спрятанной винтовки, ни одного самогонного аппарата. За попустительство и недостаточную энергию отвечают лично президиумы уездисполкомов». Однако, несмотря на столь строгие приказы, борьба с самогоноварением и пьянством была делом непростым и встречала на своем пути значительные препоны. 19 июля 1920 года политотдел 26-й дивизии доносил в губревком о настроениях населения и выполнении им распоряжений на местах.
В д. Малая Повалиха настроение населения плохое, курение самогонки процветает. Совет работает плохо. Комячейка по малочисленности, распущенности уничтожить пьянство не может. В д. Кунгурово (50 верст севернее Барнаула) настроение населения плохое, разверстка выполняется слабо, курение самогонки не прекращается. Советом не принимается никаких мер воздействия. В Ветохино (50 верст северо-восточнее Барнаула) процветает сильное пьянство, имелись паровые заводы для курения самогонки, которые вместе с самогонкой уничтожили. Настроение населения скверное. Находясь в скверном настроении, население (чаще в лице его женской половины) не жаловало активных борцов с самогоноварением, в роли которых зачастую приходилось выступать все тем же милиционерам. В. Швецов рассказывает об одном из них по фамилии Кривошеин.
«Ростом он был под два метра, форму ему шили только по мерке, обувь носил пятьдесят восьмого размера. Сам был поджарым и сухим. Дали ему наган, двадцать патронов, полутораметровую старинную шпагу с колесиком в конце ножен и назначили на участок с селами Тополиное, Елиново, Тележиха и Большая Речка. Он был честен и исполнителен, нарушителям закона или местного спокойствия пощады не давал. Тогда еще велась борьба с самогоноварением. На этом поприще у него были жестокие битвы с бабами. Как-то, прихватив понятого, он поймал слепую бабу, вдову Повиляеву, за изготовлением самогона. Продукцию конфисковал, но с большим трудом: она вцепилась в него, укусила за живот и облила брагой, в таком виде он и явился в сельревком». Искоренить самогоноварение и пьянство полностью советской власти, естественно, не удалось. Ни тогда, в 20-е, ни во все последующие годы ее существования. После выпуска разнообразных декретов и приказов о борьбе с этим злом в 1925-м сухой закон отменил и… Все вернулось на круги своя.
ГЛАВНОЕ РАЗЛИЧИЕ
В дневнике военного министра адмирала Колчака барона Будберга его запись, датированная 9 августа 1919 года, гласит: «Вчера состоялась публичная лекция полковника Котомина, бежавшего из Красной армии; присутствующие не поняли горечи лектора, указавшего на то, что в комиссарской армии много больше порядка и дисциплины, чем у нас, и произвели грандиозный скандал с попыткой избить лектора, одного из идейнейших работников нашего национального центpa; особенно обиделись, когда К. отметил, что в Красной армии пьяный офицер невозможен, ибо его сейчас же застрелит любой комиссар или коммунист; у нас же в Павловске идет такое пьянство, что совестно за русскую армию». Тем не менее обвинять всю армию Колчака в повальном пьянстве было бы неверным, и это подтверждается наличием в ней таких частей, как дивизия атамана Анненкова, в которой не только пьянство, но даже матерная брань были строжайше запрещены, и нарушившие этот запрет незамедлительно подвергались либо денежным штрафам, либо куда более жестким наказаниям. Столь высокая дисциплинированность не помешала однако анненковским бандитам-трезвенникам ограбить при подавлении Славгородского восстания в сентябре 19 18-го тысячи алтайских крестьян, убив при этом более 1 700 человек.
Через два года, летом двадцатого, вновь восставших селян расстреливали и рубили шашками уже трезвенники-красноармейцы. В политической сводке 226-го полка за 19 июля 1920 года сообщается о занятии 5 деревень, при котором повстанцы потеряли более 1 600 человек (даже цифра схожа со славгородской! — Авт.). Далее пишется: «Остались жалкие остатки, которые на днях будут ликвидированы… Настроение красноармейцев воинственное. Пьянства нет». Бывало, однако, в Красной армии и по-другому. В воспоминаниях сподвижников партизанского вожака Причумышья Григория Рогова можно узнать о том, что не все командиры встреченных ими в декабре 1919-го красноармейских частей отличались трезвостью и пуританством. Командир 312-го полка Красной армии Болонкин пил и изнасиловал девушку, комиссар полка Тетерин тоже пил, устроив при этом скандал в общественном месте. Однако все это частности. Главное же различие в действиях красных и белых обозначил, пожалуй, генерал Деникин, сказав в июле 1925 года в речи памяти генерала С. Маркова:
— Ни одно из правительств (антибольшевистских. — Ред.)… не сумело создать гибкий и сильный аппарат, могущий стремительно и быстро настигать, принуждать, действовать и заставлять других действовать. Большевики тоже не захватили народной души, тоже не стали национальным явлением, но бесконечно опережали нас в темпе своих действий, в энергии, подвижности и способности принуждать. Мы с нашими старыми приемами, старой психологией, старыми пороками военной и гражданской бюрократии, с петровской табелью о рангах не поспевали за ними…
Борьба с самогоноварением и повальным пьянством была частью борьбы с анархией и вседозволенностью, одним из боев в общем сражении за власть в стране. И в этом бою большевики тоже оказались сильнее.
13.07.2007 14:39
13.07.2007 22:55