В последний год существенно изменились параметры финансовой
основы деятельности российских общественных организаций. Статья
молодых обществеников «Финансовое состояние „третьего“ сектора в Алтайском крае» посвящена проблемам финансирования общественных
структур региона, выявленным путем опроса ряда экспертов.
Современная реальность бросает нашему обществу множество вызовов, самого различного характера. Детская беспризорность, страшная наркомания и алкоголизм, распространение СПИДа, национальная нетерпимость и многое другое. Один из инструментов общества противостоять этим угрозам — общественные организации или НКО, которые собранные вместе образуют так называемы третий сектор. От плодотворной работы этих организаций, сегодня во многом зависит, решение накопившихся за годы кризисов и реформ проблем. На успешность третьего сектора влияют различные факторы, и один из ключевых — это финансовая устойчивость. Почему она важна и как её достичь? Что бы разобраться в этих вопросах, авторы решили выяснить мнение трех практиков, успешно действующих на пространстве третьего сектора
Канарёва Сергея Юрьевича, руководителя организации «Молодые журналисты Алтая», (С.Ю.)
Чуракову Светлану Борисовну, директора организации «Поддержка Общественных инициатив», (С.Б.)
Матиса Дениса Владимировича, лидера организации «Молодёжный фонд Алтая» (Д.В.),
которые с удовольствие согласились ответить на эти вопросы.
— Сколько на ваш взгляд сейчас реально действующих НКО в Алтайском крае и городе Барнауле?
С.Ю. -Зарегистрировано 1500 в Алтайском крае, из них, по моих оценкам, реально действующих где-то 200−250 организаций. В Барнауле ненамного меньше, потому что в основном они сосредоточены в столице края. Есть около десятка организаций в Бийске, есть около десятка организаций в Рубцовске. То есть около 200 организаций в Барнауле, и около 50 по краю. Но зарегистрировано в Россрегистрации 1500. И они ежемесячно подают иски в суд, на закрытие порядка 40 организаций.
— По каким направлениям работают Алтайские НКО?
С.Ю. — Условно можно выделить представительские организации, те которые представляют интересы каких-то социальных групп («Незабудка»), сервисные («ПОИ»), производящие какие-то услуги, надзорные или правозащитные («Общество Защиты Прав Потребителя», экспертные («АШПИ») и прочие (это могут быть клубы, неформальные организации и тд.). В Барнауле все они представлены. Наверное, особо развиты организации, которые решают социальные проблемы, почти не представлены правозащитные организации, не очень много молодёжных организаций.
— Какие организации на ваш взгляд наиболее финансово успешны?
С.Ю. — История с общественной палатой показала нам, что НКО делятся на две категории. Одни открытые, ищущие деньги на свое развитие, другие самодостаточные, закрытые, живущие на членские взносы. Например, организация «Союз Промышленников Алтайского Края» — общественная организация. Она финансово успешна. Или «Торгово-промышленная палата Алтайского Края» — также финансово успешная организация. У них есть членские взносы, на которые они ведут свою деятельность. Вместе с тем, есть «Сибирская Инициатива», тоже финансово успешная, но они ведут активный фандрайзинг и находят финансирование, в основном от западных доноров. Сюда же наверно относиться «Поддержка Общественных инициатив», но таких организаций очень мало. У нас есть несколько организаций, которые дрейфуют к статусу госучреждения. Что случилось, например, с «Женским Альянсом», это было некоммерческое партнерство, которое сейчас превратилось в государственное структурное подразделение — ГлавАлтайСоцЗащита или женский кризисный центр. Они в какой-то степени тоже финансово успешны, так как финансируются из бюджета. Посему вопрос очень сложен.
— Актуальна ли для вашей организации, «Молодёжный фонд Алтая» финансовая проблема?
Д.В. — Как я считаю, для общественной организации всегда будет актуальна финансовая проблема, потому что, сколько бы денег не было, много их не будет. Если получается увеличить какие-то финансовые вливания в нашу деятельность, то это вызывает рост числа и масштабов проектов, появляются волонтеры которые эти направления развивают. И сколько бы денег не было, они пойдут на пользу. Каждая копейка, вложенная в общественную организацию вернётся сторицей, вернется в общество и вернётся для тех ребят, которые участвовали в этих проектах. Возможно в новых навыках, связях или просто самоудовлетворении чувстве гордости. Например, одна из акций в которой мы постоянно участвуем — «Зеленая Планета», которую вместе с нами начинали 4 организации, а теперь в ней участвует несколько стран. В этом году мы посадили 54 яблони в городе Барнауле. Из трех задач (дерево, дом и сын) мы одну выполнили, причем неоднократно, ведь акция проходит в 4 раз. Всего мы посадили около 215 деревьев по всему краю.
— Как отсутствие финансирования сказывается на работе некоммерческих организаций?
С.Ю. — Отсутствие финансирования — это отсутствие стабильной работы, поскольку люди должны что-то кушать, должны понимать, что это их работа. Например, в нашей организации нет устойчивого финансирования и нет стабильной работы. Если находятся средства под какой-то проект, то мы его выполняем. Проект закончился, опытные люди уходят, и через какое-то время приходится начинать заново. Приходят люди без навыков и мы «топчемся на месте», нет движения вперед. Было бы стабильное финансирование, организации бы более динамично развивались.
— Какие вы видите пути выхода из этой ситуации?
С.Ю. — Перспективы есть. Только что прошедший конкурс грантов говорит о том, что государство, вроде бы, собирается решат эту проблему. Также 16 августа я был на заседании администрации края, где утверждалась программа «Молодёжь Алтая 2006 — 2010». Эта программа предусматривает проведение грантовых конкурсов для молодёжных общественных организаций. Если финансирование будет выделено, то у молодёжных организаций появиться относительно стабильный источник средств для развития.
— Есть ли для вас возможности участия в государственных конкурсах?
Д.В. — Я уже упоминал, про государственные конкурсы. С самого создания организации мы удачно, через наших партнеров, вышли на министерство по делам национальностей. Они оказывали нам грантовую поддержку. Также мы работали с фондами и иностранными партнёрами. Мы писали заявки, некоторые из них поддерживали, другие нет. Тогда мы работали плодотворно, могли за год подать до 50 заявок, получить поддержку по 12−14 в год. И это было очень солидно, поскольку позволяло наращивать деятельность. Что касается краевых грантов, то у нас тут примеров очень мало, поскольку Алтайский край далеко не первый по объявлению таких конкурсов. Хотя был положительный опыт сотрудничества с одной из районных администраций города, которая помогла нам выпустить книжку о Василии Штильке, известном в прошлом просветителе, открывший библиотеку ныне имени Шишкова, также несколько школ и Народный дом.
— А могут ли сейчас НКО участвовать в краевых программах?
С.Б. — Проблема в том, что в Алтайском крае нет никаких механизмов, позволяющих НКО участвовать в реализации каких-либо социальных программ ни через конкурсную систему, ни через систему тендеров. Мы единственный регион в сибирском федеральном округе, у которого нет конкурсов ни на уровне муниципалитетов, ни на уровне края для некоммерческих организаций, хотя на уровне муниципального образования Барнаул примеры появились. Есть два конкурса у комитета по делам молодёжи, постоянно действующих, в которых могут участвовать в частности НКО. Плюс есть конкурс комитета культуры, есть гранты мэра. Здесь конкурсная система хоть и слабая, но есть. На уровне края есть единичный случай. Три организации получили деньги от администрации края, но спустя два года после конкурса и всего по 30 тысяч (данная оценка не соответствует действительности — Банкфакс).
— Стало ли сложнее получить грант от международного фонда?
С.Ю. — Объем финансирования сократился, с закрытием российских представительств. И если раньше заявки, например, в фонд Сороса принимали русские сотрудники, на русском языке, то сейчас финансирование получить можно, но заявку надо отправлять в Будапешт, на английском языке. И на тот грантовый фонд центрального офиса претендует значительно большее количество людей. В результате деньги стало получить сложнее. Также стала сложнее отчетность. Возможно, не исключено повторение опыта 90-х, когда финансирование шло наличными деньгами, но это нецивилизовано.
— Какие фонды продолжают свою работу?
С.Б. — Мы делим все фонды на открытые, полуоткрытые и закрытые. Остаются закрытые и полузакрытые фонды, которые проводят закрытые конкурсы, которые работают с постоянными грантополучателями. Они отработали определённый круг грантополучателей, их устраивает как они выполняют работу, они уверены в их надёжности и состоятельности. Других они не привлекают. Чаще всего это корпоративные фонды, но у нас по краю с такими никто не работает. Есть полуоткрытые, такие как фонд Форда, фонд Мотто, фонд Макартура. С такими работают несколько организаций в крае, остальные уже не могут войти в этот рынок. Открытые фонды — Сороса, «Евразия». Первый ушел давно, второй закрылся год назад. Есть «Новая Евразия», но это уже не зарубежный, а российский фонд. Остаются крупные программы, для крупных грантополучателей. Они не годятся для локальных организаций: «Агентство Международного развития США», которое тоже сейчас сворачивает программы. Алтайский край сейчас не входит в интересы их деятельности.
— Какой, на ваш взгляд, источник ресурсов наиболее перспективен.
С.Ю. — Местный бизнес. Необходимо работать с местным бизнесом, с органами власти, показывать свою состоятельность, развивать проектную культуру. Нужно солидно выглядеть перед бизнесом и властью в том числе. Опять же есть такие организации, которые «мышкуют», «крысятничают», такие примеры есть и они известны. Нужно развивать культуру благотворительности. Хотя бы просто, получив деньги от предпринимателя, не забывать отчитаться. Мы сталкивались с ситуациями, когда приносили какой-то отчет, благодарственную грамоту и это удивляло. Если бы большинство организаций все-таки отчитывались, то и отношение со стороны предпринимателей было бы другим. Ведь всем интересно как тратятся его деньги, учитывая что зачастую к предпринимателям обращаются с прошениями на общую сумму превосходящую их заработок, если речь идёт о среднем бизнесе. Все удовлетворить невозможно.
— Есть ли сейчас конкуренция в привлечении благотворительных средств от бизнеса между НКО и государством?
Б.Ч. — Прямой конкуренции нет и быть не может, с другой стороны бизнес, который мог бы быть потенциальным партнёром НКО, инвестирует какие-то деньги в программы, разработанные администрацией и муниципалитетом. Наверное, это происходит не потому, что чиновникам так удобно, а в силу дефицитности всех бюджетов городов и районов края, за исключением последнего полугода, когда бюджет Алтайского края неожиданно стал профицитным. Это не совсем здорово, что администрацией используются какие-то административные рычаги, но с другой стороны их тоже можно понять: полномочий у них масса, а денег на это нет.
— То есть получается это не только вина НКО Алтайского края, что они не умеют писать заявки, искать деньги?
С.Б. — Это полное противоречие. Алтайский край является одним из самых сильных с точки зрения участия в грантовых конкурсах. Три года назад фонд «Евразия», который уже не функционирует, рассматривал вопрос о том, чтобы на уровне с Москвой и Санкт-Петербургом ограничить приём заявок от Алтайского края. За всю историю грантовых конкурсов, в них участвовали порядка ста организаций и около 40 были победителями. И есть еще около 15 организаций, которые только за счёт этого и живут. Поэтому говорить об их непрофессионализме это полный бред. С другой стороны если бы были конкурсные механизмы, то был бы стимул у организаций, которые не пробовали себя в этом. А зачем учиться, когда это невозможно применить. В Новосибирской области распределяется порядка 10 миллионов рублей, на конкурсной основе, в Красноярском крае порядка 20 миллионов, в Иркутской области порядка 12 миллионов рублей, в Кемеровской области порядка 8 миллионов, а нас через 2 года 3 организации получили сто тысяч рублей.
— Какой выход из этой печальной ситуации?
С.Б. — Выход, я считаю, в том, что бы всё-таки внедрить эту систему и заставить наконец-то, в чем нам поможет новая законодательная база, предусматривающая распределение львиной доли бюджета на конкурсной основе и через тендер. Правда, всё это теперь будут внедрять впопыхах, и благую идею осуществят как всегда. Поэтому мы видим странные экспертные советы, если взять последний региональный конкурс. Из 20 человек трое «общественники», в кавычках. Остальные соответственно чиновники. Таково нет ни в одном регионе. Новосибирск может в чем-то приближается, но у них хотя бы 50 на 50. В Кемерово из 20 человек всего 3 чиновника, в Томске порядка 12 общественников из 20 членов комиссии, а у нас их трое и это весьма относительно. Один является представителем «Народного Собора», но фактически ректор государственного ВУЗа. Во-вторых, эти чиновники, которые представлены в комиссии, плохи тем, что не владеют проектной культурой, за редким исключением.
— Ваша организация также распределяла малые гранты, по каким критериям?
С.Б. — Наша организация является администрирующей, то есть своих денег у нас нет. Мы администрировали средства, которые привлекали, брали на себя некие функции фонда, потому что нет у нас в крае фондов, которые этим занимаются, хотя фондов у нас более чем достаточно, но они занимаются чем угодно, но только не этим. Мы консолидировано привлекали средства — это были средства бизнеса, западных доноров, некоммерческих организаций и бюджетные средства. Всё зависит от конкурса, в положение конкурса закладывались критерии. Основные принципы — это равные возможности, соответствие требованиям заявки, независимый экспертный совет. Мы четко отслеживаем конфликт интересов. Если организация подола заявку, то член этой организации не может быть в экспертном совете, чего опять же не произошло в конкурсе, который проводила администрация и самый большой грант получает организация члена экспертного совета. Для нас также важен принцип открытости, прозрачности, мы сообщаем, кто получил средства, на что они их получили. Некоторые проекты конкурса администрации нам ничего не говорят. Если мы говорим о консолидации усилий, то может этот проект можно усилить, делать что-то совместно. Тем более, вышел новый закон о прозрачности НКО, о новых формах отчетности.
— Насколько активно НКО привлекают средства бизнеса?
С.Б. — Можно говорить о том, что порядка 30 процентов организаций живут в основном за счет частных пожертвований и бизнес-пожертвований. Они, конечно, не позволяют организации стать профессиональной, имеет штатных сотрудников, но организация может действовать, помогать своей целевой группе, юридически, мероприятиями, хоть как-то поддерживать людей. Еще одна форма поддержки — это совместное проведение мероприятия, коалиционный подход, с участием бизнеса. В общем, каждый раз у бизнеса своя мотивация и свой подход.
— Как вы видите сотрудничество с бизнесом и местными меценатами?
Д.В. — Сотрудничество с бизнесом сейчас активно начинает развиваться и я думаю не только у нашей организации, а у всего сектора. Поскольку бизнес всё больше начинает становиться социально ориентированным, видимо, увидев в этом различные выгоды. Когда мы пришли к тому, что очень тяжело осуществлять финансирование только из грантовых источников, то пошли по другому пути. Создали свою коммерческую структуру и начали сами зарабатывать. И теперь имеем возможность какие-то мероприятия финансировать благодаря тому, что сами занимаемся бизнесом. Причем в числе сотрудников около 60 процентов — это активисты общественных организаций. Правда этим мы закрыли еще одну очень важную проблему. Когда мы сами начали взрослеть, заканчивать вузы, то пришли к тому, что интересы меняются, и появляется потребность зарабатывать, а проблема трудоустройства решается не всегда легко. Поэтому открывая новые коммерческие направления мы имеем возможность предоставлять ребятам какой-то заработок, в том числе и постоянный. И естественно, коль мы сами из этого вышли, мы не спрашиваем, есть у человека опыт или нет. В целом успехи заключаются в том, что мы сами бизнес.
— То есть сотрудничество с бизнесом быстро развивается.
С.Б. — Да. Конечно, всё хотелось бы иметь сразу, но если посмотреть динамику, то развитие корпоративной благотворительности идет значительно более высокими темпами, чем конкурсное распределение государственных средств. Потому что бизнес зреет, он выходит на другой уровень. Например, что бы выйти бизнес-структуре на международный уровень, ей нужно иметь благотворительный капитал, социальный капитал, который складывается из благотворительных программ. От этого растет стоимость активов компании. Там работать без этого немыслимо. Но зачастую бизнес не сам распределяет деньги, а передает их НКО, которые занимаются их администрированием. Это большой плюс, потому что фонды уходят, практически фондов не осталось.
— Как в регионе представлен сбор частных пожертвований?
С.Б. — Можно говорить, что культуры сбора частных пожертвований в крае нет. Почему? Первая причина — просто не хватает у людей времени этим заниматься. В большинстве организаций люди работают на добровольной основе, а это неполный рабочий день, заниматься фондрайзингом, сбором частных пожертвований нет возможности. Вторая причина — это достаточно нелояльное отношение бизнес-структур к этим видам сбора. Потому что собирать на улице — это не совсем правильно. Во первых, уровень доверия ниже, нельзя проверить — куда ушли деньги. Стационарный сбор — это магазин. В той же Америке наиболее эффективные сборы в больших супермаркетах, наши магазины считают, что это портит их имидж, плохо влияют на отношения с покупателями, хотя в Америке считают, что это повышает имидж. Также на Западе сбор частных пожертвований происходит через систему брендинга. Многие фирмы уже давно отказались от рекламы как таковой и ведут брендинг. Например, есть две бутылки минералки, примерно одинаково качества, примерно одинаковой цены, но если ты купишь первую, то 10 копеек пойдет на детей инвалидов, а если другую, то на помощь престарелым. И ты выбираешь уже не бутылку, а бренд, целевую группу, на которую ты хочешь жертвовать деньги. У человека появляется чёткая альтернатива, и он знает, что ему это ничего не стоит. Минералка дороже не становится. Хорошо бизнесу — он социально активен, и людям хорошо — им не надо ничего платить, ничего сбрасывать, квитанции заполнять, пришел в кассу заплатил и ушел, и НКО получают эти деньги — могут постоянно эффективно работать.
— В заключении, успех третьего сектора кроется во взаимодействии государства, бизнеса и самих НКО. Какие есть слабые звенья в этой цепи?
С.Б. — Слабости есть у каждого. Для НКО, например, это неумение себя презентовать, показать товар, потому что мы так или иначе живем в рыночных условиях и некоммерческая деятельность — это тоже товар, хорошая, качественная услуга. Мы не можем её презентовать, показать. В силу того, что у нас нет возможности привлечь специалиста маркетолога, пиарщика, а сами не владеем этим навыком. Мы мало внимания уделяем формализации всего. Вроде некоммерческий сектор, но профессионализм это всегда профессионализация, ведение отчетности, делопроизводства, бухгалтерии. У нас масса организаций, которые даже элементарную бухгалтерию не ведут, счета нулевые, хотя вроде работают, проводят мероприятию. Слабо работаем с населением с точки зрения того же фандрайзинга, культуры добровольчества, единицы организаций, которые активно с этим работают. Те кто работают, конечно, получают неплохие результаты. Но культура предполагает систему, когда организации, скажем, поголовно практикуют фандрайзинговые акции, сбор денег, чтобы это не отпугивало. Если кто-нибудь выйдет с ящиком, чтоб люди их не избегали. К бизнесу сложно предъявить претензии, он не для того существует. Он нужен, чтобы зарабатывать деньги и развивать сферу производства, обеспечивающую рабочие места, хорошие зарплаты, социальные гарантии. У них и так масса проблем, но они дают деньги, помогают. И помогают чаще люди, которые не так много зарабатывают, потому что знают, что не уедут за границу, не переведут деньги в швейцарский банк и их дети и внуки тоже останутся здесь. Полный провал идет по линии государства, по крайней мере, на уровне региона. Есть динамика на уровне страны, но регион не развивается. Может, играют роль объективные факторы — смена губернаторов и кабинета, дотационность. Но удручает то, что если подвижки идут на высшем уровне губернатора, мэра и их замов, может — низшего звена, то среднее звено пока черезчур костно.
В рамках этой статьи авторам удалось затронуть только самые общие проблемы, связанные с финансовой составляющей третьего сектора. Остались в стороне последние внедряемые технологии, создание таких организаций как фонд «Источник Жизни», фонд местного сообщества «Барнаул», успешная деятельность центра «Социальное партнёрство», в силу того, что это, пожалуй, пока примеры единичные. Примеры того, как некоммерческие организации могут и должны работать без диких западных денег. Надеемся, что их ждет успех, и на этом примере будет дальше успешно развиваться третий сектор.
Современная реальность бросает нашему обществу множество вызовов, самого различного характера. Детская беспризорность, страшная наркомания и алкоголизм, распространение СПИДа, национальная нетерпимость и многое другое. Один из инструментов общества противостоять этим угрозам — общественные организации или НКО, которые собранные вместе образуют так называемы третий сектор. От плодотворной работы этих организаций, сегодня во многом зависит, решение накопившихся за годы кризисов и реформ проблем. На успешность третьего сектора влияют различные факторы, и один из ключевых — это финансовая устойчивость. Почему она важна и как её достичь? Что бы разобраться в этих вопросах, авторы решили выяснить мнение трех практиков, успешно действующих на пространстве третьего сектора
Канарёва Сергея Юрьевича, руководителя организации «Молодые журналисты Алтая», (С.Ю.)
Чуракову Светлану Борисовну, директора организации «Поддержка Общественных инициатив», (С.Б.)
Матиса Дениса Владимировича, лидера организации «Молодёжный фонд Алтая» (Д.В.),
которые с удовольствие согласились ответить на эти вопросы.
— Сколько на ваш взгляд сейчас реально действующих НКО в Алтайском крае и городе Барнауле?
С.Ю. -Зарегистрировано 1500 в Алтайском крае, из них, по моих оценкам, реально действующих где-то 200−250 организаций. В Барнауле ненамного меньше, потому что в основном они сосредоточены в столице края. Есть около десятка организаций в Бийске, есть около десятка организаций в Рубцовске. То есть около 200 организаций в Барнауле, и около 50 по краю. Но зарегистрировано в Россрегистрации 1500. И они ежемесячно подают иски в суд, на закрытие порядка 40 организаций.
— По каким направлениям работают Алтайские НКО?
С.Ю. — Условно можно выделить представительские организации, те которые представляют интересы каких-то социальных групп («Незабудка»), сервисные («ПОИ»), производящие какие-то услуги, надзорные или правозащитные («Общество Защиты Прав Потребителя», экспертные («АШПИ») и прочие (это могут быть клубы, неформальные организации и тд.). В Барнауле все они представлены. Наверное, особо развиты организации, которые решают социальные проблемы, почти не представлены правозащитные организации, не очень много молодёжных организаций.
— Какие организации на ваш взгляд наиболее финансово успешны?
С.Ю. — История с общественной палатой показала нам, что НКО делятся на две категории. Одни открытые, ищущие деньги на свое развитие, другие самодостаточные, закрытые, живущие на членские взносы. Например, организация «Союз Промышленников Алтайского Края» — общественная организация. Она финансово успешна. Или «Торгово-промышленная палата Алтайского Края» — также финансово успешная организация. У них есть членские взносы, на которые они ведут свою деятельность. Вместе с тем, есть «Сибирская Инициатива», тоже финансово успешная, но они ведут активный фандрайзинг и находят финансирование, в основном от западных доноров. Сюда же наверно относиться «Поддержка Общественных инициатив», но таких организаций очень мало. У нас есть несколько организаций, которые дрейфуют к статусу госучреждения. Что случилось, например, с «Женским Альянсом», это было некоммерческое партнерство, которое сейчас превратилось в государственное структурное подразделение — ГлавАлтайСоцЗащита или женский кризисный центр. Они в какой-то степени тоже финансово успешны, так как финансируются из бюджета. Посему вопрос очень сложен.
— Актуальна ли для вашей организации, «Молодёжный фонд Алтая» финансовая проблема?
Д.В. — Как я считаю, для общественной организации всегда будет актуальна финансовая проблема, потому что, сколько бы денег не было, много их не будет. Если получается увеличить какие-то финансовые вливания в нашу деятельность, то это вызывает рост числа и масштабов проектов, появляются волонтеры которые эти направления развивают. И сколько бы денег не было, они пойдут на пользу. Каждая копейка, вложенная в общественную организацию вернётся сторицей, вернется в общество и вернётся для тех ребят, которые участвовали в этих проектах. Возможно в новых навыках, связях или просто самоудовлетворении чувстве гордости. Например, одна из акций в которой мы постоянно участвуем — «Зеленая Планета», которую вместе с нами начинали 4 организации, а теперь в ней участвует несколько стран. В этом году мы посадили 54 яблони в городе Барнауле. Из трех задач (дерево, дом и сын) мы одну выполнили, причем неоднократно, ведь акция проходит в 4 раз. Всего мы посадили около 215 деревьев по всему краю.
— Как отсутствие финансирования сказывается на работе некоммерческих организаций?
С.Ю. — Отсутствие финансирования — это отсутствие стабильной работы, поскольку люди должны что-то кушать, должны понимать, что это их работа. Например, в нашей организации нет устойчивого финансирования и нет стабильной работы. Если находятся средства под какой-то проект, то мы его выполняем. Проект закончился, опытные люди уходят, и через какое-то время приходится начинать заново. Приходят люди без навыков и мы «топчемся на месте», нет движения вперед. Было бы стабильное финансирование, организации бы более динамично развивались.
— Какие вы видите пути выхода из этой ситуации?
С.Ю. — Перспективы есть. Только что прошедший конкурс грантов говорит о том, что государство, вроде бы, собирается решат эту проблему. Также 16 августа я был на заседании администрации края, где утверждалась программа «Молодёжь Алтая 2006 — 2010». Эта программа предусматривает проведение грантовых конкурсов для молодёжных общественных организаций. Если финансирование будет выделено, то у молодёжных организаций появиться относительно стабильный источник средств для развития.
— Есть ли для вас возможности участия в государственных конкурсах?
Д.В. — Я уже упоминал, про государственные конкурсы. С самого создания организации мы удачно, через наших партнеров, вышли на министерство по делам национальностей. Они оказывали нам грантовую поддержку. Также мы работали с фондами и иностранными партнёрами. Мы писали заявки, некоторые из них поддерживали, другие нет. Тогда мы работали плодотворно, могли за год подать до 50 заявок, получить поддержку по 12−14 в год. И это было очень солидно, поскольку позволяло наращивать деятельность. Что касается краевых грантов, то у нас тут примеров очень мало, поскольку Алтайский край далеко не первый по объявлению таких конкурсов. Хотя был положительный опыт сотрудничества с одной из районных администраций города, которая помогла нам выпустить книжку о Василии Штильке, известном в прошлом просветителе, открывший библиотеку ныне имени Шишкова, также несколько школ и Народный дом.
— А могут ли сейчас НКО участвовать в краевых программах?
С.Б. — Проблема в том, что в Алтайском крае нет никаких механизмов, позволяющих НКО участвовать в реализации каких-либо социальных программ ни через конкурсную систему, ни через систему тендеров. Мы единственный регион в сибирском федеральном округе, у которого нет конкурсов ни на уровне муниципалитетов, ни на уровне края для некоммерческих организаций, хотя на уровне муниципального образования Барнаул примеры появились. Есть два конкурса у комитета по делам молодёжи, постоянно действующих, в которых могут участвовать в частности НКО. Плюс есть конкурс комитета культуры, есть гранты мэра. Здесь конкурсная система хоть и слабая, но есть. На уровне края есть единичный случай. Три организации получили деньги от администрации края, но спустя два года после конкурса и всего по 30 тысяч (данная оценка не соответствует действительности — Банкфакс).
— Стало ли сложнее получить грант от международного фонда?
С.Ю. — Объем финансирования сократился, с закрытием российских представительств. И если раньше заявки, например, в фонд Сороса принимали русские сотрудники, на русском языке, то сейчас финансирование получить можно, но заявку надо отправлять в Будапешт, на английском языке. И на тот грантовый фонд центрального офиса претендует значительно большее количество людей. В результате деньги стало получить сложнее. Также стала сложнее отчетность. Возможно, не исключено повторение опыта 90-х, когда финансирование шло наличными деньгами, но это нецивилизовано.
— Какие фонды продолжают свою работу?
С.Б. — Мы делим все фонды на открытые, полуоткрытые и закрытые. Остаются закрытые и полузакрытые фонды, которые проводят закрытые конкурсы, которые работают с постоянными грантополучателями. Они отработали определённый круг грантополучателей, их устраивает как они выполняют работу, они уверены в их надёжности и состоятельности. Других они не привлекают. Чаще всего это корпоративные фонды, но у нас по краю с такими никто не работает. Есть полуоткрытые, такие как фонд Форда, фонд Мотто, фонд Макартура. С такими работают несколько организаций в крае, остальные уже не могут войти в этот рынок. Открытые фонды — Сороса, «Евразия». Первый ушел давно, второй закрылся год назад. Есть «Новая Евразия», но это уже не зарубежный, а российский фонд. Остаются крупные программы, для крупных грантополучателей. Они не годятся для локальных организаций: «Агентство Международного развития США», которое тоже сейчас сворачивает программы. Алтайский край сейчас не входит в интересы их деятельности.
— Какой, на ваш взгляд, источник ресурсов наиболее перспективен.
С.Ю. — Местный бизнес. Необходимо работать с местным бизнесом, с органами власти, показывать свою состоятельность, развивать проектную культуру. Нужно солидно выглядеть перед бизнесом и властью в том числе. Опять же есть такие организации, которые «мышкуют», «крысятничают», такие примеры есть и они известны. Нужно развивать культуру благотворительности. Хотя бы просто, получив деньги от предпринимателя, не забывать отчитаться. Мы сталкивались с ситуациями, когда приносили какой-то отчет, благодарственную грамоту и это удивляло. Если бы большинство организаций все-таки отчитывались, то и отношение со стороны предпринимателей было бы другим. Ведь всем интересно как тратятся его деньги, учитывая что зачастую к предпринимателям обращаются с прошениями на общую сумму превосходящую их заработок, если речь идёт о среднем бизнесе. Все удовлетворить невозможно.
— Есть ли сейчас конкуренция в привлечении благотворительных средств от бизнеса между НКО и государством?
Б.Ч. — Прямой конкуренции нет и быть не может, с другой стороны бизнес, который мог бы быть потенциальным партнёром НКО, инвестирует какие-то деньги в программы, разработанные администрацией и муниципалитетом. Наверное, это происходит не потому, что чиновникам так удобно, а в силу дефицитности всех бюджетов городов и районов края, за исключением последнего полугода, когда бюджет Алтайского края неожиданно стал профицитным. Это не совсем здорово, что администрацией используются какие-то административные рычаги, но с другой стороны их тоже можно понять: полномочий у них масса, а денег на это нет.
— То есть получается это не только вина НКО Алтайского края, что они не умеют писать заявки, искать деньги?
С.Б. — Это полное противоречие. Алтайский край является одним из самых сильных с точки зрения участия в грантовых конкурсах. Три года назад фонд «Евразия», который уже не функционирует, рассматривал вопрос о том, чтобы на уровне с Москвой и Санкт-Петербургом ограничить приём заявок от Алтайского края. За всю историю грантовых конкурсов, в них участвовали порядка ста организаций и около 40 были победителями. И есть еще около 15 организаций, которые только за счёт этого и живут. Поэтому говорить об их непрофессионализме это полный бред. С другой стороны если бы были конкурсные механизмы, то был бы стимул у организаций, которые не пробовали себя в этом. А зачем учиться, когда это невозможно применить. В Новосибирской области распределяется порядка 10 миллионов рублей, на конкурсной основе, в Красноярском крае порядка 20 миллионов, в Иркутской области порядка 12 миллионов рублей, в Кемеровской области порядка 8 миллионов, а нас через 2 года 3 организации получили сто тысяч рублей.
— Какой выход из этой печальной ситуации?
С.Б. — Выход, я считаю, в том, что бы всё-таки внедрить эту систему и заставить наконец-то, в чем нам поможет новая законодательная база, предусматривающая распределение львиной доли бюджета на конкурсной основе и через тендер. Правда, всё это теперь будут внедрять впопыхах, и благую идею осуществят как всегда. Поэтому мы видим странные экспертные советы, если взять последний региональный конкурс. Из 20 человек трое «общественники», в кавычках. Остальные соответственно чиновники. Таково нет ни в одном регионе. Новосибирск может в чем-то приближается, но у них хотя бы 50 на 50. В Кемерово из 20 человек всего 3 чиновника, в Томске порядка 12 общественников из 20 членов комиссии, а у нас их трое и это весьма относительно. Один является представителем «Народного Собора», но фактически ректор государственного ВУЗа. Во-вторых, эти чиновники, которые представлены в комиссии, плохи тем, что не владеют проектной культурой, за редким исключением.
— Ваша организация также распределяла малые гранты, по каким критериям?
С.Б. — Наша организация является администрирующей, то есть своих денег у нас нет. Мы администрировали средства, которые привлекали, брали на себя некие функции фонда, потому что нет у нас в крае фондов, которые этим занимаются, хотя фондов у нас более чем достаточно, но они занимаются чем угодно, но только не этим. Мы консолидировано привлекали средства — это были средства бизнеса, западных доноров, некоммерческих организаций и бюджетные средства. Всё зависит от конкурса, в положение конкурса закладывались критерии. Основные принципы — это равные возможности, соответствие требованиям заявки, независимый экспертный совет. Мы четко отслеживаем конфликт интересов. Если организация подола заявку, то член этой организации не может быть в экспертном совете, чего опять же не произошло в конкурсе, который проводила администрация и самый большой грант получает организация члена экспертного совета. Для нас также важен принцип открытости, прозрачности, мы сообщаем, кто получил средства, на что они их получили. Некоторые проекты конкурса администрации нам ничего не говорят. Если мы говорим о консолидации усилий, то может этот проект можно усилить, делать что-то совместно. Тем более, вышел новый закон о прозрачности НКО, о новых формах отчетности.
— Насколько активно НКО привлекают средства бизнеса?
С.Б. — Можно говорить о том, что порядка 30 процентов организаций живут в основном за счет частных пожертвований и бизнес-пожертвований. Они, конечно, не позволяют организации стать профессиональной, имеет штатных сотрудников, но организация может действовать, помогать своей целевой группе, юридически, мероприятиями, хоть как-то поддерживать людей. Еще одна форма поддержки — это совместное проведение мероприятия, коалиционный подход, с участием бизнеса. В общем, каждый раз у бизнеса своя мотивация и свой подход.
— Как вы видите сотрудничество с бизнесом и местными меценатами?
Д.В. — Сотрудничество с бизнесом сейчас активно начинает развиваться и я думаю не только у нашей организации, а у всего сектора. Поскольку бизнес всё больше начинает становиться социально ориентированным, видимо, увидев в этом различные выгоды. Когда мы пришли к тому, что очень тяжело осуществлять финансирование только из грантовых источников, то пошли по другому пути. Создали свою коммерческую структуру и начали сами зарабатывать. И теперь имеем возможность какие-то мероприятия финансировать благодаря тому, что сами занимаемся бизнесом. Причем в числе сотрудников около 60 процентов — это активисты общественных организаций. Правда этим мы закрыли еще одну очень важную проблему. Когда мы сами начали взрослеть, заканчивать вузы, то пришли к тому, что интересы меняются, и появляется потребность зарабатывать, а проблема трудоустройства решается не всегда легко. Поэтому открывая новые коммерческие направления мы имеем возможность предоставлять ребятам какой-то заработок, в том числе и постоянный. И естественно, коль мы сами из этого вышли, мы не спрашиваем, есть у человека опыт или нет. В целом успехи заключаются в том, что мы сами бизнес.
— То есть сотрудничество с бизнесом быстро развивается.
С.Б. — Да. Конечно, всё хотелось бы иметь сразу, но если посмотреть динамику, то развитие корпоративной благотворительности идет значительно более высокими темпами, чем конкурсное распределение государственных средств. Потому что бизнес зреет, он выходит на другой уровень. Например, что бы выйти бизнес-структуре на международный уровень, ей нужно иметь благотворительный капитал, социальный капитал, который складывается из благотворительных программ. От этого растет стоимость активов компании. Там работать без этого немыслимо. Но зачастую бизнес не сам распределяет деньги, а передает их НКО, которые занимаются их администрированием. Это большой плюс, потому что фонды уходят, практически фондов не осталось.
— Как в регионе представлен сбор частных пожертвований?
С.Б. — Можно говорить, что культуры сбора частных пожертвований в крае нет. Почему? Первая причина — просто не хватает у людей времени этим заниматься. В большинстве организаций люди работают на добровольной основе, а это неполный рабочий день, заниматься фондрайзингом, сбором частных пожертвований нет возможности. Вторая причина — это достаточно нелояльное отношение бизнес-структур к этим видам сбора. Потому что собирать на улице — это не совсем правильно. Во первых, уровень доверия ниже, нельзя проверить — куда ушли деньги. Стационарный сбор — это магазин. В той же Америке наиболее эффективные сборы в больших супермаркетах, наши магазины считают, что это портит их имидж, плохо влияют на отношения с покупателями, хотя в Америке считают, что это повышает имидж. Также на Западе сбор частных пожертвований происходит через систему брендинга. Многие фирмы уже давно отказались от рекламы как таковой и ведут брендинг. Например, есть две бутылки минералки, примерно одинаково качества, примерно одинаковой цены, но если ты купишь первую, то 10 копеек пойдет на детей инвалидов, а если другую, то на помощь престарелым. И ты выбираешь уже не бутылку, а бренд, целевую группу, на которую ты хочешь жертвовать деньги. У человека появляется чёткая альтернатива, и он знает, что ему это ничего не стоит. Минералка дороже не становится. Хорошо бизнесу — он социально активен, и людям хорошо — им не надо ничего платить, ничего сбрасывать, квитанции заполнять, пришел в кассу заплатил и ушел, и НКО получают эти деньги — могут постоянно эффективно работать.
— В заключении, успех третьего сектора кроется во взаимодействии государства, бизнеса и самих НКО. Какие есть слабые звенья в этой цепи?
С.Б. — Слабости есть у каждого. Для НКО, например, это неумение себя презентовать, показать товар, потому что мы так или иначе живем в рыночных условиях и некоммерческая деятельность — это тоже товар, хорошая, качественная услуга. Мы не можем её презентовать, показать. В силу того, что у нас нет возможности привлечь специалиста маркетолога, пиарщика, а сами не владеем этим навыком. Мы мало внимания уделяем формализации всего. Вроде некоммерческий сектор, но профессионализм это всегда профессионализация, ведение отчетности, делопроизводства, бухгалтерии. У нас масса организаций, которые даже элементарную бухгалтерию не ведут, счета нулевые, хотя вроде работают, проводят мероприятию. Слабо работаем с населением с точки зрения того же фандрайзинга, культуры добровольчества, единицы организаций, которые активно с этим работают. Те кто работают, конечно, получают неплохие результаты. Но культура предполагает систему, когда организации, скажем, поголовно практикуют фандрайзинговые акции, сбор денег, чтобы это не отпугивало. Если кто-нибудь выйдет с ящиком, чтоб люди их не избегали. К бизнесу сложно предъявить претензии, он не для того существует. Он нужен, чтобы зарабатывать деньги и развивать сферу производства, обеспечивающую рабочие места, хорошие зарплаты, социальные гарантии. У них и так масса проблем, но они дают деньги, помогают. И помогают чаще люди, которые не так много зарабатывают, потому что знают, что не уедут за границу, не переведут деньги в швейцарский банк и их дети и внуки тоже останутся здесь. Полный провал идет по линии государства, по крайней мере, на уровне региона. Есть динамика на уровне страны, но регион не развивается. Может, играют роль объективные факторы — смена губернаторов и кабинета, дотационность. Но удручает то, что если подвижки идут на высшем уровне губернатора, мэра и их замов, может — низшего звена, то среднее звено пока черезчур костно.
В рамках этой статьи авторам удалось затронуть только самые общие проблемы, связанные с финансовой составляющей третьего сектора. Остались в стороне последние внедряемые технологии, создание таких организаций как фонд «Источник Жизни», фонд местного сообщества «Барнаул», успешная деятельность центра «Социальное партнёрство», в силу того, что это, пожалуй, пока примеры единичные. Примеры того, как некоммерческие организации могут и должны работать без диких западных денег. Надеемся, что их ждет успех, и на этом примере будет дальше успешно развиваться третий сектор.
Классен Илья, Качурина Анна
19.09.2006 09:30
19.09.2006 10:07