Борис Викторов aka Полковник: «Амстердам — Родина Пизанских башен» или «Вегетарианцы тоже умеют показывать зубы» (путевые заметки по пути на саммит G-8).

Представляем Вам предпоследнюю часть путевых записок Бориса Викторова aka Полковника на саммит G-8

Мыло и идеология.

Никогда не думал, что мыло и стиральный порошок каким-то образом связаны с мировоззрением. Первый раз я столкнулся с этой проблемой год назад, когда имел честь принимать у себя дома выпускника одной из итальянских академий искусств, «остепененного» преподавателя философии — как это точно называется — не помню, а уточнять лень, короче — Мартина. Пальто я его уговорил снять на лестничной площадке под предлогом «посушить надо» и уверениями, что «у нас такие вещи не воруют». А их, и правда, не воруют — в таком приличному бомжу в свет выйти нельзя. А вот с рабочим комбинезоном «настоящего» китайского производства, в котором Мартин несколько раз падал в жидкую грязь по дороге из Бобровки — пришлось повозиться. Давай, говорю, снимай., того…, вот так и живем… балкон у меня есть, давай, посушим? Штаны и куртку я тебе дам. Машина вот стиральная, «Электролюкс» — сделано с умом", автомат, может, постираем, пока суть да дело? Не, говорит Мартин, это хорошая грязь, она когда высохнет — мы ее вот так потрем — она и отпадет… Короче говоря, в конце концов, эту робу мы засунули в стирку — но без порошка и мыла, просто так, в воде побулькать. Тогда это показалось милой причудой. Мне-то что?

В Ростоке это было уже не смешно. Нашим: «Переходим на свою личную посуду, мыть каждому с чистящими, чужой не пользоваться». Немцам: «Давайте „общаковскую“ споласкивать каким-нибудь дезинфицирующим средством». Что тут началось! Собрали целое совещание по этому поводу — приняли решение: «Употребление моющих средств недопустимо по идеологическим соображениям». И тут у меня закрались первые сомнения. Вегетарианство — это понятно, за этим есть «идея и пафос», как говорил по аналогичному поводу Венечка Ерофеев.

Ходить оборванным и босым — круто, совершенно в стиле ранних христиан, дервишей и юродивых. Не мыться с мылом и шампунем и вообще не мыться — только близко не подходи, козлом воняет, а так ничего, терпимо, твое личное дело. Но отказаться хорошо мыть общую посуду, рисковать чужим здоровьем — что-то это мне не понравилось. Первый звоночек прозвенел. Выходит, я их принципы уважаю, а им на мое здоровье наплевать? Бедных животных жалко, а меня нет? Так я не понял — босиком по бетону — это вроде как «пропади оно все пропадом!». Тогда как с мылом и порошком, опять же еда «экологичная», причем в самых жестких проявлениях — вроде как наоборот, очень даже не наплевать им на себя, любимых. Противоречие какое-то, понимаешь. Что-то я стал путаться.

Совещания.

У местных это называется «пленум». Первое время я вздрагивал при этом слове, сразу родная КПРФ вспоминалась, а потом ничего, привык. Пленум, он длинный. Начинается часов в одиннадцать — но о-о-чень с большим трудом, потому что «анархи» к этому времени еще недееспособны.

По конечному результату это должна быть рабочая планерка, или наряд на работы, если хотите, а по форме и содержанию — это коллективное радение и ежедневное подтверждение верности анархическим принципам. Ритуал: садятся в круг, выбирают модератора, им может быть в принципе любой — в теме, не в теме — неважно. Последний, на котором я сломался — была жизнерадостного вида носатая тощая тетка-англичанка. Приехала только вчера, кто, что, зачем — не знает, но бодро взяла бразды правления в свои руки: кивает разрешительно головой, а мы бубним о починке канализации и необходимости приобретения пластиковой арматуры и т.д. и т.п. и вообще, о разных прочих вещах. Она слушала, слушала — а потом как заорет! Натурально, в полный голос. Мы сначала испугались, а потом оказалось, это она так внимание привлекает. В ладоши хлопает, улыбается приветливо. Теперь, говорит, давайте немного поиграем — становитесь в круг, левая рука вот так, правая рука вот так, нет не так, а вот так, и все в тройном переводе. Меня аж замутило — сразу вспомнил тренинги клубов успешных бизнесменов, командообразование на американский манер и прочие соросовские и лохотронские штучки-дрючки. Ушел я и больше на пленумы не ходил.

Последний живой участник пленума, которого я видел — это была симпатичная и достаточно чистая финка, которая зачем-то приехала в Росток и забрела в наш кубрик — увидела, что мы в кружок сидим и ходу. Мы — стой, куда! А это, говорит, не пленум? Нет, а что? Я, говорит, вчера была на пленуме, он больше четырех часов шел и все сошли с ума. Не может такого быть, показалось ей. Дважды с ума не сходят, это во-первых, а во-вторых, она путает причину и следствие.

Собственно, на этом рабочий день и заканчивается.

Как знак «приобщенности к таинствам» разработана система жестов, как я понимаю, международная и универсальная, употребляемая в международных масштабах на таких пленумах — в принципе, полезная вещь. Палец вверх поднять, рукой повертеть и прочее — но это так, для продвинутых.

Потом очень важно, кто сколько говорит. Надо чтобы все приблизительно поровну. За нами даже специальный хронометраж вели на огромном листе бумаги длиной метра в два, и оказалось, что мужчины у нас говорят больше, чем женщины аж на 80%, а Алтай подавляет Киров в два с половиной раза. Стыдили нас и требовали исправить такую ситуацию немедленно. А как ее исправишь, если хорошо работать руками может один Василий, а руководить и говорить в основном люблю я?

Не знаю, как в Германии сейчас и как будет в будущем, но на моей памяти такие обсуждения у нас уже были и вы знаете, чем это закончилось. Перестройка и съезд народных депутатов СССР это называется. Выборность директоров мы тоже проходили. Владимир Владимирович… не-а, не Путин… Маяковский — еще к-о-огда свое произведение написал — «Прозаседавшиеся» называется.

Кухонная это демократия, бытовая, псевдоанархическая. Не приспособлена она для решения задач выше уровня «кому сегодня картошку чистить». Для государства и коллектива больше 15−20 человек не подходит. Хорошая демократия, правильная — но первичная. По сравнению с ульем — одна рабочая пчела.

А если всерьез, то яростное сопротивление и неприятие встретила наша озвученная позиция и стремление выступать на таких совещаниях и вообще в жизни сквота, как единое целое, одно, так сказать, физическое и юридическое лицо. Вы говорите, что надо, а мы сами разберемся, кем и как. Нет, так не пойдет! И каждый день методично насаждали правило — каждый говорит только за себя, никаких коллективных решений не принимается. Дробили, дробили и дробили разными способами. Фактически, по отношению к нам анархисты выступали формально как неорганизованные индивидуальности, а фактически — как идеологически единое целое, объединенное общей целью и задачей, а вот от нас требовали отказаться от коллективной обороны чуждому влиянию.

Тут как-то в обсуждении предыдущих частей моего опуса прозвучала мысль, что вегетарианство, как одно из проявлений анархизма, очень терпимо к мнению других и никому не навязывает своих принципов. Как бы не так, не навязывает! Это когда не может — не навязывает. А когда может — вполне в духе всех тоталитарных сект. Случай: наши несли наряд по столовой, приготовили борщ в двух вариантах — на мясном бульоне и вегетарианский. Один из авторитетных анархов — зачерпнул ложкой и ПОПРОБОВАЛ мясной — увидели, донесли, и началось! Собрали специальный пленум по этому поводу — уж его там драли-драли, стыдили-стыдили — в конце концов вопрос был поставлен об изгнании из Центра вообще. Во как! А вы говорите, белые и пушистые.

Мы все равны, когда на всех хватает.

Еще одну брешь в таких красивых и правильных принципах анархической организации жизни коллектива суровая реальность пробила где-то на третий-пятый день нашей жизни в сквоте. В свое время Владимир Семенович Высоцкий отлил одну из чеканных фраз, подводящих итоги столетних теоретических дискуссий и заключающую в себе опыт строительства и гибели огромных государств — в частности, СССР. Он спел: «Мы все равны, когда на всех хватает…» Так оно и получилось — пока помойка могла прокормить всех с избытком — никакой организации, распределения — каждый берет сколько хочет, исходя из потребностей. Коммунизм называется. Как только народу стало больше 30−40 человек — о-о-п, и вот оно, родное социалистическое распределение появилось. Приняли решение: пищеблок на «клюшку», еда — если не пайками, то уж точно исходя из возможностей. Нам-то это было ясно с самого начала, но анархи с презрением на лице отвергли даже такой скромный вопрос: «а сколько человек сегодня кушать будет?» Нельзя считать людей, по идеологическим соображениям нельзя. Потому что это элемент тоталитарного контроля. В теории — да, пока отвечаешь за свои собственные драные штаны и за то, что под ними. А на практике — куда вы денетесь! И НКВД сформируете, как миленькие и Ежов с Берией свои будут, когда необходимость и потребность появится и теоретическую базу под это подведете… Причем в роли инквизиторов будут женщины, именно они сейчас в роли ревнителей веры и идеологического дискурса в немецкой левой анархии, окормляют, так сказать, паству. И деньги ЕСовские, между прочим, именно через женщину идут. Но это так, к слову.

Амстердам.

Амстердам — он старый, очень старый и старый не по-нашему, не по-русски. У нас тоже есть старые дома и памятники — Кремль там, курганы какие-нибудь, каменные бабы скифские встречаются еще. Одним словом — или культовые сооружения, или государственные объекты. А в Амстердаме меня больше всего поразил дом 1627 года постройки. Старый, нелепый достаточно — в три этажа по два окошка, причем фасад прямо выходит на улицу — а за ним собственно сам дом на этаж ниже и куда-то вбок повернут — но обычный ЖИЛОЙ частный дом! Это ж выходит, как почти 400 с лишком лет назад построили эту халабуду — так больше и не возвращались к этой теме — где жить. Чем угодно могли десятками поколений заниматься — а с жильем вопрос был решен. Плавали, учились, воевали, торговали — только за квартиру по лимиту не работали и дом в деревне не бросали и в заводские бараки не шли. ОНИ НИКОГДА НЕ НАЧИНАЛИ С НУЛЯ!!! Всей страной не начинали и конкретной человеческой жизнью не начинали!!! За что им такая милость от природы и истории? Почему мои деды после коллективизации начали с нуля, мои родители начали с пустого места после войны, я сам снова начал с нуля после перестройки и похоже на мне эта цепочка еще не заканчивается? Если каждое поколение, вот уже несколько столетий — то междоусобица, то татары, то смутное время, то Петр, то Наполеон и прочая и прочая до революции, гражданской резни и Великой войны — и все в пыль и в разруху и снова и снова от фундамента, от котлована — когда же прирастать умом, терпимостью, успокаиваться и умиротворяться?

Сидели мы с Авангардом на каком-то горбатом Амстердамском мосту, солнышко светило, пахло водой и ивами, облака плыли, и у меня было чувство, что сижу я на берегу протоки в Затоне, у себя дома, в Барнауле. Смешно было: где Затон с его покосившимися деревянными домишками, и где Амстердам с какой-то старинной башней сзади и диковинными баржами и лодками, покачивающими мачтами? А вот поди ж ты — ощущение не проходящее, вплоть до уверенности. Я тогда Петра понял и подумал, что, наверное, самый счастливый период его жизни был, когда он в Голландии плотничал, и не зря он в каком-то странном месте спал, то ли шкаф, то ли маленькая кровать с дверками — от мира хотел убежать, от своей ноши царской.

Самый гениальный памятник Петру — в Петропавловской крепости. Там Петр — уродец с огромным и тяжким, как бремя российской власти туловищем и человеческой, одинокой и жалкой головой на тонкой, отчаянно вытянутой шее. Не огромный мужчина в том шкафу спал, а маленький мальчик и хотел он остаться таким мальчиком. Не дали. Или не дано было.

Амстердам — он как «Солярис» Станислава Лемма на земле — он каждому показывает то, что живет в человеческой душе и мучает несбыточным или прошедшим, не изменяемым.

А потом Авангард говорит — у него тоже, наверное, свой «Солярис» в тот момент был — я говорит, чувствую себя среди них взрослым. Дети они какие-то и проблемы у них детские и вообще все детское, ненастоящее: и дома, и жизнь, и квартал их дурацкий «красных фонарей», и наркота повсюду, вроде как «понарошку», не страшная. Ненастоящая эта жизнь. Парню 19 лет. А потом добавляет неожиданно — если бы не американцы, здесь бы тоже следы социализма везде были, как в Германии. И я ему поверил и почувствовал — да, были бы. Они ж дети, куда им с нами тягаться. В общем, в свое время маленько мы до Амстердама не дошли.

Обидно мне было — чего так все мучительно? Почему я должен за них за всех тянуть эту добровольную ношу — как жить дальше, или не надо это вовсе никому? Выдумки это все и это Океан с нами так играет? Зачем я здесь душу рву за анархистов, за комсомол, за партию, за Россию? Вон девки в окнах призывно маячут, гоньджубасом тянет, люди на великах бесшумно ездят, даже полицейские на великах — детская страна Велосипендия. Старые мы, устали.

Еще один случай там был занятный. Пошли по билетам прицениться и наткнулись на одного мэна, точнее он сам с нами заговорил — подсказал одну вещь, полезную. Мы обрадовались — то, се, давно ли из России. А он так важно отвечает — а я там и не был никогда, я эмигрировал в 95 году в Бельгию, а потом сюда перебрался. Мы, дескать, а как же по-русски так хорошо? А он — «Я не из России, я с Украины эмигрировал». Да ладно, какая разница — нет, говорит, большая разница. Мы спорить не стали — «западенец», судя по всему.

На следующий день на главной ихней площади стоял человек в странном блестящем костюме, с трезубцем бутафорским и в маске — тоже блестящей. Что уж там должна была символизировать сия аллегорическая фигура, я не знаю, но Авангард называет его ихтиандром. Работа этого ихтиандра — фотографироваться за деньги с туристами или не фотографироваться без денег, прикрываясь своим трезубцем и отворачиваясь от объективов. Авангард, он вообще не любит деньги платить, а уж по такому дурацкому поводу — тем более, ну и навел видеокамеру на ихтиандра. А чего? Раз стоишь на публичном месте — значит, ты есть часть публичного места, т. е. существо общедоступное. Так это земноводное как заорет на чистейшем русском — не снимай, морда коммунистическая! Понаехали тут! Авангард — в обморок. Дескать, откуда ты узнал, что я русский и тем более коммунист? А тот тоже зашелся — вас говорит, везде по вашим мордам узнать можно! Слово за слово, стал Авангард в ихтиандра мелкими деньгами метать, и все норовил в голову тому вцелить, а ихтиандр своим трезубцем прикрывался и матерился. Народ стал собираться, смеются, пальцами показывают.

Короче, пришли мы к выводу, что, судя по голосу и проницательности нечеловеческой, был это вчерашний хохол, который ЭМИГРИРОВАЛ из страны. Бля, политкаторжанин нашелся, эмигрировал он, видите ли. Чего ж ты на коммунистов-то взъелся? Ты ж теперь в свободном мире и цена тебе соответственно, свободная, рыночная. Мы-то здесь при чем? А при том, наверное, что хоть мы и коммунисты, а вот приехали в Амстердам ПРОСТО ТАК, поглазеть, по своей воле и за свои деньги, а он эмигрант и фигура живая, а был когда-то человеком. Он же думал, что именно коммунисты ему жить не дают, если бы не они, то он бы, талантливый и одаренный, достиг высот и жил бы припеваючи, как на Западе люди живут. Только тут ошибочка вышла — не талантливый он и не одаренный, а дерьмо интеллигентское, жадное и ленивое и живет так, как заслужил. Вот и не может простить.

Остальное вы про Амстердам и так знаете — по телику показывают и в книжках пишут. Только одно скажу напоследок — Затон, право слово, Затон.

Болельщики.

Вот болельщики в Германии матерые! Это болельщики так болельщики! Это Вам не московские ПТУ-шники и не барнаульский Раппопорт — хотя он бы там за своего проканал, это точно. Гулять начали с субботы, с обеда — чего-то ревут по немецки, толпами ходят — лбы такие, я вам доложу — всех возрастов — вплоть до пенсионеров. Как взревут басами, как затянут песню, особенно на банхофах — это вокзалы такие, там же акустика, как в церкви — жуть берет. Какие такие болельщики-молельщики — орды тевтонские. Кто уж там у кого выиграл, я не знаю, но пива они вылакали немерено, морды красные и мужичары как на подбор — под два метра лбы, хоть сейчас в гвардию Фридриха II — традиции и генофонд, понимаешь. Авангард по такому случаю рассказы деда вспомнил: на фронте, говорит, наши таких втроем одного валили и то не факт, пока ножом не достанут. Поверишь тут.

К слову, тетки там небольшого роста, но, как бы это помягче выразиться… в общем фигуристые они, с хорошим нижним и верхним бюстом, как говорил в свое время один герой В.В. Маяковского.

Полиция поджалась: на всех банхофах, переходах, в брониках под куртками потеют — жара. В районе Кайзеркирхен массовая гулянка. Полиция стоит, бдит. Я со стороны посмотрел на этих быков, в смысле фанов — не-е, думаю, случись чего, не потянуть полицаям, должен где-то ОМОН в засаде сидеть. Но ничего, ОМОН мы не видели, для них это, наверное, привычное.

А Кайзеркирхен, доложу я вам, это символ немецкого милитаризма, возрождения тевтонского духа. Вильгельм II перед Первой мировой построил. В 1945 разбомбили и восстанавливать не стали до конца — в назидание потомкам, говорят. Вот эти потомки возле нее и собираются. ДО УТРА ВОСКРЕСЕНЬЯ гуляли! Во здоровья-то! Во проблемы! Наши мужики к этому возрасту уже умирать начинают по причине общей изношенности организма и душевной опустошенности, а эти сутками победу отмечают и явно им в кайф. У Мамонтова в Михайловке в позапрошлом году у знакомого мужика весной, в сезон заработка, на тракторе генератор полетел. Он к местному сельхозначальнику — дай в долг. Тот не дал. Мужик пришел домой и в сарае повесился. Не старый еще, в силе, трое детей и жена осталась.

В воскресенье иду по переходу — толпа человек 10−15. Утро, а они уже «под балдой», то ли с ночи еще, то ли с утра уже пиво лакают. Взрослые парняги, вроде как веселые, но нехорошо как-то веселые, опять же атрибутики — шарфов, там шапок дурацких нет. Я сразу почуял — чего-то здесь не то. Они вперед ушли — крикнули серьезно так, басами, как положено, потом «Динамо» крикнули — я обрадовался, тоже хотел стегануться. А они: «Дойчланд зольдаттен унд дойчланд официрен… шпацирен, шпацирен!» Э-э-э, такую песенку мы тоже знаем — нацисты! Про фюрера что-то, как я понял, хорошее поорали, негра какого-то по башке дружески так, многозначительно потрепали, в глаза ему заглянули — и дальше. А на нашей станции в тот день «антифа» местная стояла: девка — боты на платформе сантиметров в 15, в колготках черных, драных, как после группового изнасилования, с хаером цветным; парень в шотландской юбке, в пирсинге; собака, правда, еще с ними была, овчарка породная, они ее заставляли бутылку пластиковую жевать; и пара еще каких-то припанкованных — не помню точно. Я так прикинул — дадут бани нацисты антифе, ох и дадут! И выглядят они прилично, чисто, серьезные такие.

Да, чуть не забыл! Пизанская башня-то тут при чем. Дело тут такое. Я когда ночью в Амстердаме первый раз этот эффект заметил — думал, или дом от старости покосился или у меня самого крыша едет. У них фасады и стены домов вроде как наружу вываливаются, под углом кладка заведена. Не сильно так, но этажу к 4−5 от вертикали сантиметров на 20−30 отклоняются. Это на глаз. Может больше — но не сильно. Мы повспоминали-повспоминали книжки исторические — вроде как из-за налогов у них это произошло: налоги вроде по размеру фундамента брали, так они дома кувшинчиком строить начали. Может и не так — врать не буду. Но все равно — жиды они прищуренные, мелочные души — это ж сколько каменщику надо трахаться, чтобы по 5 сантиметров к этажу прирезать и чтоб стена не вывалилась по-настоящему? Чего для? Вроде как украли, но по мелочи, не докажешь. Вот в этих кривых стенах и выражается их голландский менталитет в главном и основном.

А Пизанская башня — она сама по себе, она кривая не от экономии, а от итальянского разгильдяйства. В Италию надо ехать — там наши братья по духу.

Вот собственно, пожалуй, и все, что я хотел вам поведать душещипательного и жалостного по поводу нашего путешествия на саммит. Надеюсь, было забавно. Самый главный вопрос — политическую сущность современных немецких анархистов — вынесем в отдельную статью. Так что до скорых встреч, уважаемые читатели! Естественно, если кому будет интересно.