Барнаульский бизнесмен фотографирует бомжей и брошенных деревенских стариков.

У Безрукова история — в фотографиях. Каждая — как монолог. Каждая — как песня. Ремейк Горького вышел у Павла как-то сам собой.

— Я купил себе студийный свет, а снимать некого, — рассказывает Павел. — Стал искать интересных людей там, где работаю, — на рынке.

Павел держит кафе (по-горьковски — трактир) на Старом базаре — одном из главных барнаульских рынков. Здешние торговые ряды едва ли не старше города. В Великую Отечественную войну именно здесь покупал помидоры эвакуированный композитор Георгий Свиридов; рассказывали, что съедал их прямо возле прилавка — так был голоден. Совсем рядом — Народный дом, в войну в нем играл спектакли Камерный театр Таирова, а знаменитая актриса Алиса Коонен ходила на базар менять на еду оставшиеся от столичной жизни вещи.

Теперь на базаре таких покупателей, понятно, нет. Самыми интересными на сегодняшнем рынке оказались местные бродяги. У них в глазах — целая жизнь. Им не надо входить в роль — они бы и рады из нее выйти, да судьбу не обманешь.

— Я не снимаю молодых бомжей, — говорит Безруков. — У них нет еще ничего, кроме испитого лица. В глазах — пусто. Молодые еще не поняли, куда они попали. Думают, что вырвутся: найдут работу, подженятся. А те, кому за пятьдесят, понимают, что они здесь, на базаре, и умрут.

Горьковские герои тоже кормятся базаром (Барон: -Квашня! На базар пора…), но жизнь у горьковских героев не в пример легче нынешней.

— Вот этих двоих фотографировал, — рассказывает Павел, показывая мне снимок, на котором впереди — мужик с громадной сумкой, а из-за него испуганно выглядывает женщина. — А потом мужик приходит и говорит: «А ты ведь неправильно нас фотографировал. Никогда мужик впереди не идет». Оказалось, когда бомжи «работают» в паре, первой идет женщина — бутылки выпрашивает, деньги клянчит. Почему? — «А ей не сразу в морду дадут»…

Бродяжья жизнь беспросветна сама по себе, но женская участь здесь особенно жестока. У Горького есть любовный треугольник Пепла, Василисы и ее сестры Наташи. Нынче в отношениях везде многоугольники, да — без любви.

— Однажды бомжиха рассказывала мне, как живет: работает она с одним мужиком, но на ночь ее может взять любой бомж, — рассказывает Павел. — Другие бомжихи ее то и дело избивали — из ревности. Вот так: есть ведь и у них ревность…

Путь «из князи в грязи» одинаков и для мужчин, и для женщин. Все они, вслед за горьковским Актером, могли бы сказать: «Мой организм отравлен алкоголем». Сначала пьянка, потом — потеря квартиры за коммунальные долги. Доброхоты не выбрасывают бедолагу на улицу — обычно отселяют в село. Иногда перед этим его спаивают так крепко, что человек только в деревне и просыпается. Но тамошний быт с печкой и заготовкой дров бывшему горожанину кажется адом. И все заканчивается под мостом через реку Барнаулку — здесь у бомжей «биржа». У Горького про этот путь сказано: «Что было — было, а остались — одни пустяки… Здесь господ нету… все слиняло, один голый человек остался»…

Бомжи бывают разные. Особо надежным торговцы доверяют носить товар. Некоторых даже пускают ночевать в камеру хранения — заодно и покараулит. Летом бомжи живут за рекой в шалашах, зимой расползаются по подвалам — ночлежек-то, как у Горького, нынче нет. Век бомжа короток: или замерзнет зимой, или свои же убьют, налившись стеклоочистителем до потери разума. Один бомж вокруг своей землянки за несколько лет из своих же товарищей по дну целое кладбище спроворил: прошлой зимой, когда этого «чистильщика» арестовали, выкопали около двух десятков мертвецов. Он, правда, говорил, что убил больше, но по пьяному делу не запомнил, где зарыл.

— Вот Валька… — говорит Безруков. На фото — худая женщина, лицо в морщинах, в глазах — несусветная тоска. — Утопили ее. Вот мужик — без ног, без пальцев на руках, все отморозил. Он по базару на руках ходил. Тоже куда-то пропал.

Жизнь у них такая, что слова «Человек… это великолепно! Человек… Это звучит… гордо!» никто из них не говорит даже по пьяни — не идут. Хотя, видимо, глубоко в душе тоскуют по тому времени, когда они были другими людьми.

— Вот Коля — он мне Теркина наизусть читал, говорил, что раньше с агитбригадами по всему краю ездил, — Безруков «листает» снимки в компьютере. — Один бомж говорит мне: «Я бывший работник КГБ, меня фотографировать нельзя». Но, думаю, он выдумал себе эту легенду. У него было длинное пальто, он газеты старые как новые продавал.

Бомжи у Безрукова на фото чаще всего «в образе». Отсидевший в лагерях десятилетия Борис (Баряба) на фото — старый футбольный вратарь. «Дама с собачкой» — это старушка, которая появляется на рынке после закрытия и осматривает прилавки: торговцы, бывает, оставляют бутылки, еду, а то и — настоящая удача! — сумки с товаром. Сергей — статный бородатый седой бродяга с собачонкой на руках — это «Герасим и Муму». У Сергея с братом родным нелады, и как только мать умерла, так в день похорон у Сергея дом заполыхал. Сейчас Сергей восстанавливает документы на участок земли, а брат ему то и дело вызывает санитаров из психиатрички…

Для бродяг пожить час-другой чужой жизнью радость: своей-то сыты по горло. К тому же за съемку Безруков платит им по 50 рублей, кормит и поит за свой счет. За десять лет съемок никто из бродяг ничего у Безрукова не украл. Такая вот у бомжей «фейр плей».

— Тяжело с ними разговаривать? — спрашиваю я Безрукова. — Имею в виду — для души…

— Бомжей мне не очень жаль, — отвечает он. — Они сами к этому шли. А вот от бабушек в деревнях я иногда уходил весь в слезах…

Одиночество и безнадегу живущих там стариков и старушек не представить.

— Однажды еду по дороге, смотрю — дед у обочины лежит, — рассказывает Павел. — Остановился, спросил: «Чего лежишь?». А он говорит: «А чего дома — я один. А у дороги — остановится кто, хоть поговоришь». Зашли к нему в дом, он так был рад. Дети к нему ездили, пока старик хозяйство держал, а как свиней и кур не стало, так и дети о нем забыли. У стариков — страшное одиночество. Да еще соседи, кто помоложе, обирают их. Пока я сидел, несколько раз заходили какие-то люди, шарили. Дед говорит, что в день пенсии к нему ходят один за другим. Не отдашь — убьют. Я к нему еще несколько раз приезжал. Как-то привез пива, а он бутылку прячет. Говорит: «Ночью выпью, чтобы не отобрали»…

На одной фотографии бабушка, а над головой у нее, в красном иконном углу — «Сикстинская мадонна» Рафаэля. На другом снимке — еще одна бабуля у своего холодильника: дверца у него отломилась давно и просто прислонена к корпусу — как память о тех временах, когда все у них было хорошо…

— Я выбираю просто: самый заброшенный дом, где свет горит, — рассказывает Павел. — Они рады, что их фотографируют, что их жизнь кто-то увидит, о них кто-то узнает… Я для них как посланник с неба. Одна бабушка встречала меня как сына родного, говорит: «Какой ты красивый!», а я же сроду не красавец. Просто к ней, может, никто не заходит годами. Я снимаю, а старики рассказывают. В основном о детстве — им, видно, о нем легче вспоминать. А того, как они сейчас живут, может, и сами стыдятся. Рассказывают так о своей судьбе, что ком в горле. Бывали случаи, что я уходил весь в слезах. Про детей спросишь — молчат. Но не жалуются. Только многие говорили: «Мы бы рады умереть, да Господь не прибирает».

— А ты сам в Бога веришь? — спрашиваю я.

— Я не считаю, что его нет… — раздумчиво говорит Павел. — Но не могу объяснить себе этих бабушек, детейсирот. Выходит, не над Россией Он сейчас…

Длинноногих фотомоделей Безруков не снимает по простой причине: «Это интересно тем, кто хочет денег заработать. Я снимаю ради фотографии». Снимки иногда посылает на конкурс. В 2007 году его серия «Отказники» — о детях в Доме малютки — получила диплом «Пресс-фото России-2007», главного для фотографа конкурса в стране. Еще выставляет фото в Интернете. Не для того, чтобы люди полюбовались, — для того, чтобы проснулись. Говорит:

— Знаешь, как в Интернете откликаются люди на фотографии стариков… Вспоминают, что надо поехать к родителям. Пишут мне…

Такой вот смысл. Если в жизни есть не только Кейт Мосс, значит, и фотографировать надо не только ее. В Америке подобные фото делала Диана Арбус — она снимала старух, карликов, уродов: это те моменты, когда жизнь не прекрасна. Но это все равно жизнь…